Б. Покровский

Освобождение от предвзятости

...Предвзятые мнения заставляют нас считать ложным то, что ново слуху или зрению непривычно, или кажется превышающим наше понимание; если же посмотреть повнимательнее, то обнаружишь, что это все не только для соображения очевидно, но и для исполнения легко.

Апулей.
«Золотой осел, или Метаморфозы»

Оперный режиссер часто попадает в парадоксальное положение. С одной стороны, он не должен браться за постановку произведения, партитуру которого не в состоянии понять, понять не музыкантски — это сравнительно просто, — а глазом, душой, действием, творчески с ним законтактоваться. Но вместе с тем нельзя заразиться интонацией оперного сочинения, не сделав себе насильственной инъекции по закону: «так надо! обязан!». Ведь стиль большого музыкального драматурга почти наверняка непривычен. А непривычное — непонятно; непонятное, по закону невежества, легко отрицается.

Опера Д. Шостаковича «Нос» долго, до конца 40-х годов, для меня оставалась непонятной. Но в этом даже самому себе было стыдно признаться, так велико было влияние тех людей, общению с которыми я многим обязан. «Любите ли вы современную музыку, Прокофьева, Шостаковича?» — спросил меня при знакомстве П. Вильямс. «Да!» — солгал я. И очень рад, что солгал; этой ложью я обязал себя узнать и полюбить музыку наших великих современников. Чтобы ставить «Войну и мир» в 1945 году, надо было «съесть пуд соли» с С. Самосудом, В. Дмитриевым, с автором оперы, да и с самим собою на репетициях...

Режиссер может наизусть знать партитуру «Пиковой дамы», но это не значит, что ее музыкально-драматургическое «зерно» автоматически совершает соответствующий постановочный процесс в его воображении. Знать партитуру и заразить ею театральную фантазию — не одно и то же. Опере не всегда легко пробиться в механизм режиссерского творчества и завести его на свой лад!

Идеально, но, увы, это бывает очень редко, когда опера сама себя ставит через посредство воображения режиссера и его профессиональных навыков. Оперное письмо Шостаковича обладает свойством заражать, провоцировать, растравлять сценическую фантазию режиссера, музицирующего действием. Но только после того, как к нему расположишься.

В «Носе» сцена Невского проспекта и Летнего сада была поставлена в небольшой комнате меньше, чем за полтора часа. До этого, разумеется, я долго примеривался, делал различные предположения, проекты, варианты... Сложные, хитроумные, неожиданные... На репетиции они все были забыты и выброшены, как «отходы производства». Поэтому я нисколько не волновался, когда Дмитрий Шостакович впервые смотрел эту сцену. «Раз она сама себя поставила, — думал я, — так пусть сама за себя и отвечает». И духовное довольство, расположение и удовлетворение автора я принял как должное, естественное.

Действенная заразительность оперы Шостаковича — это развитие особенности опер Мусоргского, Прокофьева, лучших опер Чайковского, это русская национальная традиция, традиция не от ума, а от свойств идейно-художественного мышления. Такие оперы без труда «заводят» режиссерскую механику музицирования. Только остерегайся, режиссер, подмешивать к постановочному процессу заботу о своем престижном высокомерии! Ставь оперу, а не пользуйся ею для проявления своего таланта!

В свое время вокруг «Носа» существовал нездоровый для искусства душок сенсационности и мнимой формалистической замысловатости. Пробиться сквозь эти психологические «заставы» к сердцу произведения режиссеру не легко. Первая же встреча с Дмитрием Дмитриевичем помогла делу. Не знавший заранее, о чем пойдет речь, и никак не подготовленный к разговору о «Носе», он с первых минут обнаружил поразительную память и знание буквально каждой ноты своего юношеского произведения. Он не только знал, но ценил ее как закономерную необходимость!

Сколько надо балалаек и домбр? — ответ точен и ясен, ничего приблизительного. Сколько альтов? — не больше и не меньше определенного количества. Почему? — потому, что в двадцатом такте такого-то номера у них... и т. д. Я много встречался с композиторами, но никогда не подозревал, что музыка такое точное искусство («...чересчур много нот, милый Моцарт», — сказал однажды Иосиф II о «Похищении из сераля». «Нот ровно столько, сколько требуется, Ваше величество», — ответил Моцарт) ¹.

_________

¹ О скрупулезно ответственном отношении к каждой ноге («а у вас, режиссеров, к каждой мизансцене») говорил мне в свое время и И. Стравинский.

...с Кириллом Кондрашиным, Максимом Шостаковичем, Виталием Громадским после репетиции поэмы «Казнь Степана Разина»

Если каждая нота, каждое слово закономерны и несут свою функцию, если они не случайны, не написаны «так просто», значит, все имеет свой смысл. Такое искусство не может быть формалистическим. Требовательность к точному исполнению была естественной и органичной. Она касалась не только музыкантских дел. Дмитрий Дмитриевич заволновался, когда артист на репетиции спутал слово «душенька» со словом «душечка». Очень беспокоили его неточности в выполнении мизансцены, любой сценической детали. «Он, наверное, забыл, забыл...» — с сожалением в адрес артиста говорил композитор.

Режиссеры из Германской Демократической Республики перед постановкой «Носа» допытывались у Шостаковича, в чем суть его произведения, глубина концепции, в чем, так сказать, психологическая и философская идея, существо замысла... Ответ был обескураживающим: «Да нет, ничего нет, просто так... хотелось повеселиться...». Так мне рассказывали берлинские коллеги, и как это похоже на Дмитрия Дмитриевича! Композитор, написавший оперу и декларирующий после этого свою концепцию, — это не для Шостаковича. Слишком болезненно чувствовал он малейшую показуху и пошлятинку. Да и то сказать: режиссер решил поставить оперу, а потом добивается от автора какой-то готовой формулы смысла. Вспоминая это, постановщики посмеивались над собой, над своей режиссерской назойливостью.

Требовательных людей я встречал много, но такая деликатная форма требовательности, какая была у Шостаковича, неповторима. Требования высказывались тоном не хозяина, а скромнейшего просителя, и... мгновенно все исполнялось, да с какой радостью! Перед и после замечания или просьбы — тысяча извинений, а мы, благодарные, на все готовые, все могущие — безмерно счастливы! Счастливы каждому замечанию и тому, что их мало, хотим, чтобы их было меньше, и с радостью и готовностью ждем их.

Однажды Дмитрий Дмитриевич, как веселый анекдот, рассказал, что некогда А. Журавленко, первый исполнитель роли майора Ковалева, пел одну из фраз партии на октаву выше, чем написано, — удивительно забавно получалось. Немедленно артист Э. Акимов исполняет намек, все счастливы, но Дмитрий Дмитриевич озабочен: «Не трудно ли будет? Это совсем необязательно...». Хорошо «необязательно», если все видели, как понравилось это Шостаковичу!

В спектакль я решил вставить текст Гоголя из повести, прервав для этого действие.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Б. Покровский

Освобождение от предвзятости

...с Кириллом Кондрашиным, Максимом Шостаковичем, Виталием Громадским после репетиции поэмы «Казнь Степана Разина»

Содержание