СОВЕТСКИЙ АРТИСТ

Год издания 43-й
№ 7 (1637)

ОРГАН ПАРТИЙНОГО КОМИТЕТА, МЕСТКОМА, КОМИТЕТА ВЛКСМ И ДИРЕКЦИИ БОЛЬШОГО ТЕАТРА СОЮЗА ССР И КРЕМЛЕВСКОГО ДВОРЦА СЪЕЗДОВ

Пятница, 20 февраля 1976 г.

Цена 2 коп.

Встречи с Луначарским

К 90-летию со дня рождения

Мне посчастливилось в далекие молодые годы в течение нескольких лет часто встречаться с Анатолием Васильевичем Луначарским.

Случилось так, что меня пригласили в семью Луначарского учителем музыки. Моей ученицей была маленькая Ирочка, сейчас инженер-химик Ирина Анатольевна Луначарская. Знаменитой пианисткой она не стала и славы мне, как педагогу, не принесла.

Но Анатолий Васильевич часто заходил на наши занятия и, если у него бывало несколько минут досуга, расспрашивал меня и сам рассказывал очень много интересного. Темы наших разговоров бывали по большей части музыкальными, единственно тогда меня интересовавшими. Я сейчас не могу вспомнить всего, но и то, что осталось в памяти, говорит, какое у А. В. Луначарского было исключительное и всестороннее образование, как хорошо он знал искусство всех жанров, как поразительно успевал быть в курсе всего, что происходило во всем мире в области культуры.

А. В. Луначарский свободно владел французским, немецким и английским. До сих пор не могу понять, когда он успевал прочитывать громадное количество литературы, но если речь шла о новом романе или новом спектакле, Луначарский выступал с интереснейшей критикой. Некоторые его критические статьи недавно изданы; их очень интересно прочесть и сейчас.

Когда в Большом театре начали давать симфонические концерты, А. В. Луначарский нередко выступал со вступительным словом. Помню его замечательные, зажигательные речи о Глинке, Бетховене, Берлиозе. Я никогда не видел, чтобы Анатолий Васильевич готовил материалы к подобным выступлениям. При его изумительной памяти это было лишним. Мне случалось с ним разговаривать на разные музыкальные темы; какой бы вопрос я ни поднял, он освещал его очень оригинально и с поразительным знанием существа дела. Он говорил о Бахе и Генделе, проводил параллели, сравнивал их стили. Он сопоставлял Чайковского и Моцарта, Берлиоза и Скрябина.

Однажды в Политехническом музее было торжественное заседание, посвященное известному физику Гельмгольцу. Перед этим Анатолий Васильевич был дома, разговаривал на всевозможные темы и меньше всего о Гельмгольце. Потом он поехал в Политехнический музей и позвал меня с собой (а может быть, я и напросился). Он вышел на трибуну и начал вступительное слово. Это было сорок лет тому назад, и я не помню всего, что говорил Луначарский, но потрясающие, глубокие знания, интересная марксистская философская трактовка физических открытий, наконец, обилие фактов, которые он приводил, — это я помню всю жизнь.

Аудитория, состоявшая из ученых и студенческой молодежи, устроила Луначарскому бурную овацию. Может быть, из всех присутствовавших в зале только я один знал, что Анатолий Васильевич

А. Ф. КРИВЧЕНЯ КАК ЯВЛЕНИЕ СОВРЕМЕННОГО ОПЕРНОГО ИСКУССТВА

А. Ф. Кривченя — выдающееся и поучительное явление в искусстве современного оперного театра, потому что его творчество наиболее органично сплавляло оперный комплекс: музыка — театр.

Есть много знаменитых артистов — исполнителей музыкальных спектаклей, артистов, которые пунктуально и во всех от-

ношениях профессионально соблюдают и передают «замысел композитора», обладая и голосом, и музыкальностью, и сценичностью.

А. Ф. Кривченя не исполнял, а создавал свой, неповторимо индивидуальный образ, рождал каждый раз особого человека, с его спецификой мышления, мировоззрения, чувствования; сочинял тип человека определенного общественного и психического склада характера. Он перерождался изнутри и прежде всего заботился о предпосылках рождения данной образной личности. В этих предпосылках ему было важно все: и исторические условия жизни человека, и социальная заинтересованность его, и персональная «сверхзадача» сценической жизни, и быт, привычки, приспособления…

А. Ф. Кривченя не спешил укладывать ритм партии и последовательность интервалов в чемодан памяти. В закромах своих личных ассоциаций он неторопливо подбирал к ним «человечий» смысл, строго ориентируясь на идейное и художественное предназначение исполняемого лица. Точно выучить фразу партии для Кривчени значило — родить ее психическую предпосылку, вызвать к конкретной жизни ее музыкальную логику, вызвать заново, единолично, в соответствии со своей индивидуальностью и действенной потребностью.

Таким образом, А. Ф. Кривченя постепенно превращался в Хованского или Базилио, в Варлаама или Вершинина. Совершалось чудо перерождения, редкий ныне на театре процесс перевоплощения.

Кем был Алексей Филиппович в жизни — установить, по правде говоря, нам очень трудно. Лениво и медленно ходил этот представительный мужчина по театру, вызывая вокруг умиление и «душевные расположения». И вдруг, как внезапный прыжок тигра, единый поворот глаз на красивом лице Хованского пригвождал нас к страху, страху за целую Русь, ее историю и судьбу. «Так, а правленье-то какое? — Как какое? МОЕ, НАДЕЮСЬ». Становилось жутко. И думали мы: неужели же в характере Алексея Филипповича есть этакая злобная силища?

В черной шляпе, солидный и элегантный, прогуливается он после спектакля по вечернему Парижу — знаменитый артист или богатый банкир, думали о нем прохожие. Но вот витрина, и целый мир «радостей»: всевозможные замочки, крючочки, шурупы, гвозди, болты, петли, скобы… Часами мог стоять перед такой витриной человек в черной шляпе.

— Гвозди повезем в Москву? — шутят товарищи.

— Нее . . . — бесстрастно отвечает Алексей Филиппович, — я вже набрав… пшона.

— А таможня?

— Да я ж в мокитру и пид лавку…

Начинался «спектакль», полный неторопливого юмора и тонкого лукавства. Расставаться не хотелось.

Кто видел, как на спектакле «Сорочинская ярмарка» Кривченя — Черевик целую вечность примерялся вдеть ногу в сапог,

к этому выступлению специально не готовился: весь предшествующий день был занят совсем другими делами.

В другой раз Анатолий Васильевич как-то сказал, что должен выступить в университете на студенческом митинге. Это было в начале лета, в солнечный день. Я поехал вместе с ним, предвкушая удовольствие от интересного выступления. Увы! Ничего я не услышал.

Мы на машине подъехали к обширному двору университета (это, разумеется, было старое здание). Не успела машина остановиться, как толпа студентов подбежала, Анатолия Васильевича подняли на руки и понесли к трибуне. Это была лавина, стихия! Раздавались возгласы: «Да здравствует товарищ Луначарский, да здравствует наш нарком!» Видимо, там были студенты и из других московских вузов.

Весь двор был запружен. Мне места не нашлось — я остался на Моховой улице, тщетно пытаясь услышать хоть что-нибудь из того, что говорил Анатолий Васильевич (радиоусилителей, понятно, тогда не было). Я только слышал внезапно возникавшую бурю аплодисментов, возгласы, отдельные восклицания. Раньше, чем Анатолий Васильевич закончил выступление, я поспешил сесть в машину, иначе мне бы в нее не попасть, так как и обратное путешествие к машине Луначарский совершил на руках у студентов.

Помню, как во время моего урока с маленькой Ирочкой к Луначарскому пришел В. Э. Мейерхольд, и Анатолий Васильевич сделал критический разбор последней мейерхольдовской постановки. Я, конечно, подслушивал и думал, что мало посмотреть спектакль, надо еще уметь в нем так много увидеть! Этому у Луначарского могли учиться все, в том числе и профессиональные деятели театра.

Память о Луначарском дорога нам всем. Советский народ не забудет этого замечательного революционера и ученого, которого так ценил великий Ленин.

Б. Хайкин

26 ноября 1965 года

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

СОВЕТСКИЙ АРТИСТ

Встречи с Луначарским

К 90-летию со дня рождения

А. Ф. КРИВЧЕНЯ КАК ЯВЛЕНИЕ СОВРЕМЕННОГО ОПЕРНОГО ИСКУССТВА

Б. Хайкин

Содержание