Выпуск № 5 (450) | 1976 - страница 74

впрочем, довольно искренная.> Вы пишете, что еще не совсем поправились, а потому, как человеку больному, я Вам многое прощаю <что надо прощать?>, желаю поскорей прийти в себя, и жду ответа.

Итак, прошу принять уверение в совершенном Вашем ко мне уважении < немного будет уважения за вывороченные фразочки!> — Ваш С. П-в»²⁹.

Шмидтгоф — мне в Сонцовку.
Пушкино, 29 июня (12 июля) 1909.

«Господин с врожденным тактом!

Ваше белое по виду, но черное по содержанию письмо очень меня удивило. Из этого письма ясно, что Вы одержимы злобой, злобой настолько сильной, что она в нескольких местах его берет верх над Вашим врожденным тактом, и показывает Ваш образ совершенно без него. <До сих пор хорошо, но далее слабее. >

Понять причину этого я совершенно не могу. Может быть, на Вас неблагоприятно действует жара?

Затем, мне было бы весьма интересно узнать, на чем основываетесь Вы, говоря, что я “распространяю слух об одолении Токкаты”? (Кстати, Вы могли бы указать, какая именно это Токката; я догадываюсь, что речь идет о С-dur’ной токкате Шумана, которая мне задана была на лето и которую я выучил в конце мая.) Такой прием, господин с врожденным тактом, очень не красив (выражаясь тактично), и ответить на него я могу только презрением. <Начиная с этого места — гордо, но глупо. >

Запомните одно: я никогда никому ничего не навязываю, не только слухов, но и уважения к себе. Вообще, все Ваши бестактности того письма я отношу за счет действия жары, так как я верю Вам, что у Вас есть такт, и еще даже врожденный. Поэтому, снисходя к Вашему невменяемому положению, я прощаю Вам все, и прошу только в следующий раз писать мне в пасмурный день или под вечер. Тогда Ваш врожденный такт проявится во всей красе.

Итак, жду ответа.

Ваш М. Ш.»³⁰. <Макс выучился подписываться хотя бы своими инициалами, а не просто — «я».>

Я — Шмидтгофу в Пушкино.
Сонцовка, 5 (18) июля 1909.

«Дитя мое!

Извините, ради бога, если я так перепугал Вас моим грозным письмом. Отныне буду писать Вам только письма, полные ласки и очарования. Вы прощаете мои “нетактности” последнего письма, объясняя их жарой и нездоровьем, — что ж, Вы делаете очень хорошо, ибо поступаете не только по моим принципам, но даже списываете страничку из моего последнего письма. Только отвечайте, дуся, поскорее, не через две недели: мне жалко Вас, если Вы целых две недели ломаете свою бедную головку, сочиняя ответ на мое письмо.

Пишите, дитя! <Хотел написать что-то невыносимо обидное, а вышло просто неумно. >

П-в»³¹.

Шмидтгоф — мне в Сонцовку.
Пушкино, 18 (31) июля 1909.

«Maestro! <Макс сохраняет форму обращения, имеющую тенденцию быть вежливым. >

Очень рад, что мое предположение о том, что Ваша бестактность есть только результат действия жары — оправдалось. Последним своим письмом Вы доказали, что можете писать письма более тактичные, хотя и менее остроумные. Мне очень приятно было прочитать, что Вы настолько расположены ко мне, что даже заботитесь о моей бедной голове и просите не утруждать ее. Довершите же Вашу заботливость и не пишите мне таких писем (как последнее), над которыми бы мне приходилось ломать голову, отыскивая хоть крупинку здравого смысла. <До сих пор не очень приятно, но кое-как прилично. >

Как Ваши занятия? Произошли ли <описка? по-видимому, “превзошли”> Вы ор. 8 Метнера?³²<Очень приличная попытка перейти с перебранки на вежливую беседу музыкантов.> Надеюсь, что Вы занимаетесь прилежно, дабы не рассердить осенью Есипову.

Засим, желаю Вам и Вашей симфонии успеха в Воронеже³³, остаюсь жаждущий Ваших блещущих “врожденным тактом” писем

М. Ш.»³⁴.

Я — Шмидтгофу в Пушкино.
Сонцовка, 26 июля (8 августа) 1909.

«Да, Макс, грозную Мерхен³⁵ я выучил, и, сверкая кристальной чистотой, она блещет из-под моих пальцев. Анечка³⁶ восхитится до умопомрачения… А Вы? Вы выучили второй этюд Шопена? Бог мой, Вы уж так кричите, что мне даже сюда слышно. < Узнал, вероятно, через Алперс, а в общем такой стиль, что, действительно: хотели переписываться два музыканта, а вместо того полетела куча перьев от драки двух петушков. > Только — жаль — самого этюда не слышно. Но что в пол-темпа Вы его уже играете (эдак …♩=132) , — в этом я ни минуты не позволю себе сомневаться.

Ах, Макс: не пишите Вы на зеленой бумаге! Ваши письма и без того зелены. Ответ Ваш,

хотя и приходит через три недели, но созреть вполне он все же не успевает. Видно, уж такой Вы фрукт…

Недозрелый…

А таким растрепанным, каким Вы явились в последнем письме, я Вас никогда и не видал.

Adddio*, Прокофьев»³⁷.

Шмидтгоф — мне в Сонцовку.
Пушкино, 16 (29) августа 1909.

«Вы, maestro <опять maestro! Но это самое злое и остроумное письмо из всей переписки. Оно попало, если не прямо в сердце, то прямо в самолюбие, и я несколько дней не мог прийти в себя, тем более, что адреса для ответа не было.>, наверное, опять приготовляете тупые стрелы Вашего quasi «остроумия» по поводу того, что я долго не отвечаю Вам. До сих пор я не объяснял Вам причины этого, надеясь на то, что Вы сами, благодаря своему “врожденному такту”, поймете меня без слов. Но… Вы, очевидно, считая свои письма преисполненными мудрости и тонкого остроумия, полагаете причину моей медлительности в том, что я неспособен вести переписку в Вашем “высоко-остроумном” и “врожденно-тактичном” духе, и, махая картонным мечом, громко воспеваете свою победу в истинно-тактичных и джентльменских выражениях.

Однако Вы ошибаетесь. Я просто ждал, когда, наконец, Вы напишете мне то, что Вы имели мне сообщить, или о чем хотели со мной переговорить письменно, не имея возможности сделать это лично. Я это думал на том основании, что Вы пожелали затеять переписку. Между тем, я получаю только полные плоского и дешевого остроумия письма. А если Вы начинали переписку только для того, чтобы показать, до чего Вы можете дойти в своем “врожденном такте”, то, могу Вас уверить, совершенно напрасно тратили и время, и бумагу. С Вашими блестящими качествами по этой части я ознакомился еще из личных наших встреч. Состязаться в писании писем, подобных Вашим, я считаю несовместимым с моим не-врожденным тактом. Да и в получении таких посланий не вижу ничего интересного.

Поэтому я не сообщу Вам своего нового адреса (отсюда я сегодня уезжаю). Все, что Вы пожелаете мне сказать, можете отложить до личного нашего свидания в Петербурге. Я туда приеду, вероятно, в начале октября.

М. Шм.»³⁸.

Я никак не мог увидеть, что же отвечать на такое письмо. Мне долго казалось, что никуда он не уехал, а сидит себе в Пушкино и потирает руки; а если я что-нибудь отвечу, то скажет, что и не думал получать! Но ответный выстрел надо было сделать, хотя бы в пустое пространство, и, срисовав из атласа гриб, я послал ему с припиской: «Скушайте, глупенький, это Вам будет полезно»³⁹.

Так закончилась переписка между двумя барбосами.

Новостью этого лета было начало переписки с некоторыми из наших консерваторских барышень. Незадолго перед моим отъездом из Петербурга, подошла ко мне Вера Алперс⁴⁰ и довольно робко сказала:

— Давайте переписываться этим летом. Хотите?

Для далекой и скучноватой Сонцовки это было, если не клад, то находка, поэтому я не только с видимым удовольствием согласился, но, очутившись в деревне, немедленно послал длинное письмо. Кажется, я уже говорил здесь, что почта из Сонцовки отправлялась через почтовое отделение, лежавшее в семи верстах от нее, и чтобы письма не пропадали по дороге, записывались в специальную книгу, которая и сопровождала их до почтового отделения в особой кожаной сумке. Так как почта уходила два или три раза в неделю, то накануне вечером я сидел до поздних часов, стараясь ответить на полученные ходы шахматного турнира и дописать всю корреспонденцию. Родители уже давно легли спать, когда я заносил письма в почтовую книгу, слегка смущаясь, что у меня завелись неизвестные родителям барышни-корреспондентки. При моем институтском воспитании, мне казалось, что отец утром мог спросить: «а что это завелась за Алперс?» — и мне придется давать объяснения. Но мне стукнуло уже восемнадцать лет, отец же был стиля деликатного, и никаких объяснений не происходило.

Вся летняя переписка с Верой Алперс, состоявшая приблизительно из пятнадцати довольно длинных писем, была не то, чтобы очень интересная, но скорее спокойная, гладкая, немного домашняя, — и здесь я позволю себе цитировать из нее только некоторые пассажи — для ознакомления.

Я — Алперс в Павловск.
Сонцовка, 1 (14) июня 1909.

«Многоуважаемая Вера Владимировна.

Прожил я здесь неделю и уже хочу покинуть свой медвежий угол. Поеду на недельку

_________

* Addio — прощайте (итал.); нарочитое написание слова с тремя «d».

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание