Выпуск № 5 (450) | 1976 - страница 75

на Днепр к моему большому другу, музыканту и шахматисту <Моролёву⁴¹>.

Здесь у нас страшная глушь. До сих пор абсолютно никого знакомых не видал, да почти и некого видеть, даже попа деревенского не видал. Целый день вожусь с роялем, сочинением и шахматами. Едва ли Есипова меня похвалила б за мои занятия с роялем, но это только так, первое время. Я играю очень много и без всякого толку: сначала упражняюсь с полчаса, а затем валю самую разнообразную музыку, начиная с “Золотого петуха” и кончая сонатами Скрябина, Глазунова, “Исламеем” и “Божественной поэмой”, которую разыгрываю solo по четырехручному переложению. <…>

Когда к вечеру голова разболится от шахмат, а пальцы от Скрябина, любуюсь нашими майскими ночами, которые действительно очаровательны, с ярким белым месяцем и темным садом, и только злят меня орущие вовсю соловьи, которым вторит из соседнего ручья целый хор лягушек. <…>

Искренно уважающий Вас

Прокофьев»⁴².

Алперс — мне в Сонцовку.
Павловск, 7 (20) июня 1909.

«Сергей Сергеевич!

Меня очень обрадовало Ваше письмо. Мне так и захотелось, так и потянуло к югу, к темным ночам, к темному звездному небу, к соловьям и даже к лягушкам. Я часто и с удовольствием вспоминаю проведенный год. В особенности весенние дни, когда вестибюль Большого зала залит солнцем, когда так легко и радостно на душе. И эти экзамены в Малом зале, и репетиции “Майской ночи”⁴³. <…>»⁴⁴.

Я — Алперс в Павловск.
Сонцовка, 14 (27) июня 1909.

«Многоуважаемая Верочка.

С последней почтой получил гору писем, и все они одно другого кислей. Моя маменька, которая все еще возится в Питере с квартирой, изнервничалась ужас, и мне попадает, что редко пишу. Мясковский так отвратительно настроен, что недели не подходит к роялю, и посланный ему кусочек симфониетты изругал в прах. Лёсенька⁴⁵ никак не может уехать в свою Италию и киснет в Петербурге. Ваша милость изволила начитаться Достоевского и киснет в Павловске. Наконец, Канкарович пишет отчаянное письмо⁴⁶, что весь его <…> оркестр полиция собирается выставить из Воронежа, так как они не имеют прав на жительство. […]

Впрочем, я и тут не уныл и <…> в два вечера проглотил “Бесов” Достоевского. Ничего, глоток прошел благополучно, только на другой день очень ломило шею, оттого, что читал согнувшись. “Бесы”, кажется, более удобоваримая вещь, чем многое другое Достоевского, которого я вообще не всегда долюбливаю. <…>»⁴⁷.

Я — Алперс в Павловск.
Сонцовка, 26 июля (8 августа) 1909.

«<…> Уважаемый Авраам Исаакович Канкарович, разругавшись со своим антрепренером, поступил перпендикулярно и уехал из Воронежа, а я с моей прелестной симфониеттой остался как курица на берегу. Эта проклятая Канкарошка, которую я считал за самую бесхарактерную тряпку, тогда, когда не нужно, поступила энергично, — не насмешка ль это — скажите? Придется с осени возиться и ставить симфониетту в Петербурге. Правда ее сыграют получше, чем в Воронеже, но и хлопотни будет немало. Словом, я каждую осень являюсь на правах мамашеньки, у которой выросла взрослая дочка, и которую надо пристраивать и вывозить. <…>

Вместе с Вашим письмом получил письмо от Вашей тезки (которая уже успела помириться и разрядить в меня целый заряд своего аппарата из шести пластинок). Прилагаю Вам присланный ею снимок, снятый по моему проекту двумя аппаратами сразу: спереди и сзади, вырезанный и склеенный. Получилась куколка. На меня она нисколько не похожа, но при первом взгляде есть что-то неуловимо общее⁴⁸.

Недавно в наше захолустье проникла цивилизация, выразившись тем, что один богатый мужик купил себе граммофон. И вот под вечер это дьявольское изобретение устанавливается на вольном воздухе перед хатой и начинает хрипеть свои ужасные песни. Собравшаяся толпа галдит от удовольствия и фальшиво подпевает, собаки лают и воют, идущие из поля коровы мычат и бегут в разные стороны, и, в довершение всех мук, кто-нибудь из соседней хаты начинает не в тон подыгрывать на гармошке! Я сначала закрываю все окна, затем сажусь играть на рояле, но, наконец, выхожу из себя и уезжаю на велосипеде в поле, спасаясь от этой отчаянной какофонии. <…>»⁴⁹.

Я — Алперс в Павловск.
Сонцовка, 19 августа (1 сентября) 1909.

«С приездом, Верочка! Третьего дня, божьею милостью, водворился домой, из дальних странствий воротясь. Отправляясь на Кавказ, я заранее решил бездельничать, не взял с собой ни нот, ни книг, ни, даже, шахмат. Ессентуки мне очень понравились, я сделал оттуда ряд набегов на соседей, на Железноводск,

Кисловодск, Бештау (оттуда я Вам, кажется, писал⁵⁰), Пятигорск и т. д. — и по прошествии десяти дней, вместо того, чтобы быть дома, очутился в Кисловодске. <…>

Как оказалось, в Кисловодске собрался весь музыкальный мир: Глазунов, Сафонов, Есипова, Калантарова, Збруева <…> и, наконец, учитель французского языка из научных классов. <…>

Под конец я соскучился от безделья и меня потянуло домой, к работе. А дома уже хозяйничали гости, моя кузина и несколько штук тетушек⁵¹. <…> Здесь теперь не так пустынно, ездим иногда верхом или ночью играем в крокет при луне. <…>

Весь Ваш С. Пркфв.»⁵².

Алперс — мне в Сонцовку.
Петербург, (?) августа 1909.

«<…> Вы убили меня своей подписью»⁵³.

Я — Алперс в Петербург.
Сонцовка, 7(20) сентября 1909.

«А жаль, Верочка, что Ваша жизнь так однообразна и бедна впечатлениями, что Вы, садясь писать мне письмо, даже не знаете, о чем со мной поговорить. Я уже заметил, что чем дальше, тем меньше формат бумаги Вы мне выбираете, и последний — с белой обкусанной бахромкой — уже совсем какой-то маленький клочок. <…>

Четвертую сонату Скрябина Вы, действительно, не разобрали. Пишете, что слышали “только первую часть”, а между тем она вся-то в одной только части… Это — самая лучшая его соната. Я ее часто играю и чуть было не выучил наизусть. <…>

Чем, собственно, испугала Вас моя последняя подпись?»⁵⁴.

Алперс — мне в Сонцовку.
Петербург, 17 (30) сентября 1909.

«Сережа! И хочется еще Вам наводить справки, когда приедет Ваша Есипова. Ведь все равно ждать недолго. Приезжали бы теперь. Что Вам там делать в деревне! […]»⁵⁵.

Переписка с Глаголевой⁵⁶ оказалась менее объемистой, менее гладкой, и мы даже вроде как бы поссорились. Помня, что Глаголева красавица, я старался в письмах ухаживать за нею, но временами забывал, и тогда вкалывал в нее шпильки.

Я — Глаголевой в Гренобль, Франция.
Никополь, 30 июня (13 июля) 1909.

«Многообожаемая Леонида Михайловна.

До умопомрачения обрадовался я Вашему письму. Вы так долго были немы, так долго набирали в рот воды, что я совсем увял… Но теперь, получив Вашу берлинпостальку⁵⁷, я вознесся на осьмое небо, десятки крыльев выросли за спиной, сотни ног прибавились к двум моим — и понесся я… Вы вот поехали на Ривьеру, а я, не только на rivière *, но на целый fleuve**: река — Непра⁵⁸, бездонная, по словам monsieur Гоголя, и беспредельная сейчас течет под моими окнами. <…>

Через три дня я буду дома и с мечтою жду ответа. Только не осенитесь мыслию прислать хорошенькую постальку. Я не перевариваю их сухую лаконичность.

А пока падаю пред Вами на одно колено… нет, на два колена, на три колена…»⁵⁹.

Глаголева — мне в Сонцовку.
Montá, Франция, 12 июля 1909.

«Если бы не сегодняшний день, я, кажется, несмотря на Ваше предупреждение — воспользовалась бы удобством “постальки”, но… сегодняшний день немного расшевелил меня и разогнал скуку двухнедельного пребывания в Montá. После Берлина мы переменили маршрут, вместо Рейна, отправились на Женевское озеро. Швейцария нас приняла негостеприимно — шел дождь, и наше путешествие по озеру, а потом в горы было неудачно… для нас… но не для меня, так как я в первый раз побывала в царстве облаков; мы поднимались в вагоне, и в окна “глядела серая бесконечность”, выражаясь новым стилем, выше, выше и уже понесло холодком от тающего снега, а “клубящаяся бесконечность и серая неизвестность” остались внизу… После нашего очаровательного путешествия, полного самых разнообразных впечатлений, мы засели в Montá. Это очень красивая campagne***, наша villa**** окружена розами и цветущими магнолиями, a campagne окружена горами и орошается Изером… узким, грязным, немного бурным Изером… Ни души… мы живем в семье, состоящей из m-me grande’mere ***** и ее внуков. <…>

Естественно, мне ничего не оставалось, как приняться за музыку… я занималась вовсю! Но должна признаться, что вещи, которые я учила, меня не увлекали и ничуть не разгоняли тоску, скуку и красивую лень, царящую здесь не только в природе, но в каждом кресле и подушках, брошенных по диванам… Я занималась много, но нелепо, и это было скорее

_________

* река, речка (франц.).

** река, впадающая в море (франц.).

*** деревня (франц.).

**** дача (франц.).

***** бабушка (франц.).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание