над их репертуаром и самим стилем исполнения. Кроме того, мы сами делали и всю техническую работу: оповещали участников передач, отбирали песни, проводили акустические пробы и репетиции, отвечали на сотни писем и т. д. Занимались этим с великой охотой и радостью, первое время, как сейчас принято говорить, на общественных началах. Нас невероятно увлекала идея музыкального просвещения масс в неслыханных ранее масштабах.

Постепенно, учась на ошибках, все больше консультируясь с радиослушателями, от которых часто получали ценные советы и пожелания, мы вырабатывали разные темы передач. И наконец Горохово поле приняло в своей маленькой студии первый оркестровый ансамбль, насчитывавший тринадцать прекрасных музыкантов — концертмейстеров оркестра Большого театра.

Помню, как в коллективе прославленного оркестра происходил отбор исполнителей, которым предстояло знакомить радиослушателей с сокровищницей симфонической музыки. Оркестровый радиоансамбль состоял из представителей всех групп инструментов, но по одному человеку от каждой. (Только ударных у нас не было: радионачальство уверяло, что литавры, тарелки и барабан заглушат все инструменты, и не позволило включать их в состав ансамбля. Практика в дальнейшем опровергла эти ограничения.) Главой, негласным дирижером ансамбля стал Лука Никитич Шило — превосходный музыкант, концертмейстер первых скрипок Большого театра. С ним я согласовывал репертуар, куда входили симфонии Гайдна, g -moll'ная симфония Моцарта, «Камаринская» Глинки, Струнная серенада Чайковского и его Первая симфония.

Собирались музыканты у подъезда Большого театра в ожидании своеобразного автофургона (автобусов тогда нам не давали), часа за три до начала передачи. Ехать надо было долго, через Разгуляй и Елоховскую площадь. Инструменты держали в руках, так как на ухабах булыжной мостовой изрядно потряхивало. Приезжали на радиостанцию и сразу принимались репетировать, делать акустические пробы — где сидеть виолончелисту, где альтисту... И как же мы радовались, когда после исполнения, скажем, моцартовской симфонии № 40 нам звонил по телефону кто-либо из музыкантов-радиолюбителей и сообщал: оркестр передается в эфир отлично, все голоса уравновешены (правда, почему-то не слышны ударные). А ведь наш ансамбль состоял, повторяю, всего лишь из 13 человек! Никто не хотел верить таким акустическим «фокусам». А мы работали с удвоенной энергией, твердо веря, что не за горами время, когда по радио зазвучат большие симфонические оркестры.

*

В 1924 году советская музыка была еще очень молода. Многие из тех, кто стали впоследствии известными всему миру, только еще учились в консерваториях. Все же советская музыка на радио занимала почетное место: исполнялись романсы и инструментальные произведения Н. Мясковского, Ан. Александрова, Р. Глиэра, С. Василенко, М. Ипполитова-Иванова. Даже звезды вокального искусства, Антонина Васильевна Нежданова и Надежда Андреевна Обухова, охотно приезжали не только на концерты, но и на акустические пробы. Встречи с ними всегда становились праздником и для слушателей, и для работников радио.

Великая русская певица Антонина Васильевна Нежданова, удивительно жизнерадостный человек, весело спрашивала, обращаясь ко мне: «Ну, как, доволен сегодня нами наш музрук?» (так сокращенно именовали музыкального руководителя передач), «Очень доволен», — говорил я, прослушав несравненное неждановское исполнение русских песен «Потеряла я колечко» и «Ходила младешенька по лужочку». Действительно, голос Неждановой словно самой природой был предназначен для звучания в эфире, — такой он был по-девичьи чистый, теплый, кристально-прозрачный, солнечно-светлый!

...Более полувека отделяет нас от тех дней. Гигантский размах, всесветную популярность приобрели сегодня советские радиопередачи всевозможных жанров. Уже все союзные и автономные республики, крупные города страны имеют свои собственные радиостанции, передают хоры, инструментальную и оркестровую музыку. Огромный простор для фантазии, инициативы в деле пропаганды музыки и музыкальных талантов! Как я ныне горжусь тем, что на заре советского радиовещания одним из первых сказал в микрофон: «Всем, всем, всем! Говорит Москва!» И поведал взрослым и детям, прильнувшим к детекторным примитивным приемникам, о чудесном мире красоты, который открывается перед всеми, кто слушает музыку.

Поэтому, рассказывая о зарождении музыкального радиовещания, я считаю уместным назвать каждого активного участника наших передач, прозвучавших в 1924–1925 годах. В них выступали скрипачи В. Сибор, П. Ильченко, М. Эрденко, П. Бондаренко, пианисты-аккомпаниаторы А. Мендельсон, Н. Вальтер, Б. Жилинский, С. Бак-Львович. Вальтер и Жилинский часто представали в качестве солистов. Чуть позже к ним присоединилась пианистка Е. Бекман-Щербина. Играл струнный квартет, составленный из недавних выпускников Московской консерватории, вначале носивший ее славное имя. В 1923 году был создан этот прекрасный ансамбль, включивший в себя Д. Цыганова, В. Ширинского, В. Борисовского и С. Ширинского и впоследствии известный как Квартет имени Бетховена. Он появился в нашей студии в 1924 году и сразу полюбился слушателям. Одним из первых произведений, прозвучавших в его исполнении, был квартет «Волга», созданный современником Глинки и Даргомыжского, талантливым русским скрипачом, дирижером и композитором Н. Афанасьевым. По-

строенный на разработке известных волжских народных песен, квартет привлек внимание многочисленных слушателей, даже не очень разбиравшихся в серьезной музыке. Об этом говорили сотни писем, которые обычно адресовались музыкальному руководителю радиопередач.

У нас вошло в обычай отвечать на все эти письма — и по почте, и по радио. Поскольку никаких специальных сотрудников для этого не было, приходилось заниматься письмами мне. Так я знакомился со вкусами и симпатиями широких масс советских людей.

Ощупью, несмело находя нужные формы музыкального вещания в стране, насчитывавшей от роду несколько лет, мы крепко опирались на авторитет наших политических руководителей, настоящих ленинцев, воспитанных самим Владимиром Ильичем Лениным. То были Александр Васильевич Шотман и Федосья Ильинична Драбкина — люди огромного круга интересов, закаленные в идеологических битвах за верность ленинским принципам. Замечательные эти большевики руководили нами с трогательной человеческой заботливостью, с большим доверием и вместе с тем с неуклонной требовательностью по части репертуара и мастерства выступавших перед микрофоном артистов.

Александр Васильевич Шотман всегда поощрял инициативу поиска лучших акустических эффектов, поддерживал поначалу осторожные попытки включать в концерты оркестровые и хоровые коллектитивы. Федосья Ильинична Драбкина принимала близко к сердцу все наши музыкальные проблемы, лично прослушивала программы. Она была очень музыкальна от природы, хорошо знала и классику, и народные, и революционные песни. Муж ее, тоже революционер, отличный скрипач, по просьбе В. И. Ленина на встречах с товарищами неоднократно исполнял любимые Ильичем произведения. И вот с Горохова поля, из маленькой, тесной, далеко не совершенной, но такой памятной студии, мы переехали в центр города, в специально отстроенное на втором этаже дома № 3 по Никольской улице (ныне — 25-го Октября) большое просторное помещение. Здесь могли свободно разместиться и симфонический, и духовой оркестр, и хор. Мы стали смелее объединять их, мечтая со временем передавать отрывки из опер.

Расширяющаяся, охватывающая все больший объем вещания деятельность наша настойчиво выдвигала вопрос о кадрах музыкальных руководителей, специальных, умелых организаторов передач, предназначенных слушателям разного возраста, разного уровня культурной подготовки. Остро ощущалась надобность в опытных музыковедах-лекторах, в дикторах, в квалифицированных чтецах.

Помню, как мы обрадовались приходу в студию прекрасного специалиста Александра Иосифовича Турина. Вскоре он стал руководителем и организатором дикторской группы. Затем в нее вошли Ал. Степанов, М. Лебедев, позднее — Е. Гольдина.

Дикторы были нашими дорогими, самоотверженными помощниками. Они не ограничивали свою работу специфическим «чтением» материалов, но вводили слушателей в курс содержания музыкальных передач, используя написанные к ним пояснения.

Кстати сказать, тогда на радио фактически еще не существовало предварительно зафиксированных текстов. Я, например, попросту становился перед угольным микрофоном и говорил словно на обычной лекции-концерте. Рассказывал о музыке, ее различных формах и жанрах, об ее создателях для невидимой, но ясно воображаемой аудитории. Это были, разумеется, не скороспелые импровизации, а тщательно подготовленные выступления, точно рассчитанные по времени. В них не могло быть места не только фактическим ошибкам или неточностям, но и простым оговоркам. Ведь «поправить» сказанное было немыслимо. Судите сами, как нелегко подготовить такое «вступительное слово». А их становилось все больше: сначала я выступал несколько раз в неделю, потом — ежедневно и вскоре — по два-три раза в день. Причем предварялись самые разнообразные передачи — то детские, то для юношества, а то и для деревни.

И всегда приходилось решать проблему с «азов»! Как, скажем, начинать обращение к слушателям? Когда посаженные на небольшую дощечку колокольчики (соответствующие звукам до-мажорной гаммы) ответили на легонькие удары металлической палочки знакомой и родной мелодией «Интернационала» — радости нашей не было конца... А затем, вслед за обязательным: «Всем, всем, всем! Говорит Москва!», я обращался к радиослушателям — по-разному, учитывая возраст и характер предполагаемых аудиторий. Помню, как мне досталось от одной солидной дамы, призванной следить за качеством детских передач, за «вольности» в обращении к маленьким слушателям. «Мы должны говорить не "ребята", а "товарищи"»! — строго поучала меня дама.

Конечно, много наивного, незрелого было в нашей работе; первооткрывателям не удалось избежать недочетов и ошибок. Федосья Ильинична Драбкина в таких случаях выступала нашей горячей защитницей, хотя требовательности своей нисколько не снижала.

Через некоторое время я пригласил на радио двух замечательных пропагандистов музыки, которых хорошо знал по выступлениям в клубах, — профессоров Московского университета Сергея Алексеевича Бугославского и Сергея Михайловича Чемоданова. Обладавшие не только фундаментальными знаниями истории музыки, музыкальной литературы, но и настоящим лекторским талантом, С. Бугославский и С. Чемоданов внесли громадный вклад в ответственное дело массового музыкального просветительства. Чемоданов вначале вел на радио популяр-