сезона интереснейших «Античных песен» Ромуальда Твардовского.

И, наконец, третий автор в программе — Чарлз Айвс. При рациональности и сложности языка образы музыки Айвса — простые, ясные. Они отражают тот мир патриархальной провинциальной Америки, в котором прошла вся жизнь композитора. Отголоски сельских праздников с их песнями и духовой музыкой, религиозных гимнов, гармоний и ритмов джаза слышатся в Сонате на трех страницах (1905), сыгранной В. Постниковой и Г. Рождественским очень увлеченно, с необычайно живым ощущением этого интересного сочинения. Та же увлеченность, захватившая публику, была и в отличном исполнении (вновь вместе с Соболевой) двух пьес Айвса — «Антиподы» и «Пловцы», — очень трудных в смысле ансамбля (особенно первая) из-за постоянной — каждые два-три такта — смены темпа и метра. Оба произведения звучали у А. Соболевой с завидной свободой, что еще раз доказало ее незаурядную способность легко ориентироваться в технике современного композиторского письма.

Несколько слов о «бисах». Все они, как и многое в программе, явились открытиями для нас. Полонез Доницетти: вот где засверкал дирижерский ритм Рождественского! Имитируя звучания оркестровых tutti и soli, артисты словно бы слегка иронизировали над театральностью этого парадного танца...

Хорал из Кантаты 147 Баха в переложении для фортепиано в четыре руки Майры Хесс: точно найденный темп, спокойно «плывущие» голоса волшебной баховской «ткани», очень красивое, ровное звучание, доносящееся как бы издали...

Но самое неожиданное артисты приберегли к концу — «Соловей» Алябьева в обработке Брамса (!). Здесь для нас приоткрылась неизвестная до последнего времени страница творчества великого музыканта, связанная с областью переложений и обработок. Всего несколько лет назад в Гамбурге был издан сборник под названием «Русский сувенир», в который в числе прочих вошла обработка алябьевского «Соловья». Автор сборника — некий Г. В. Маркс. В предисловии рассказывается, что этим именем разные немецкие композиторы подписывали свои фантазии, обработки и попурри. Данный же сборник принадлежит Брамсу, что доказано рядом свидетельств.

Так закончился этот интереснейший концерт, в котором прекрасно соседствовало серьезное и шутливое, трагическое и курьезное. Пожелаем же В. Постниковой и Г. Рождественскому почаще радовать публику такими программами. Они равно необходимы как любителям, так и профессионалам.

Л. Сорокина, А. Бахчиев

И. Жуков

ТАКАЯ ТРУДНАЯ ПРОФЕССИЯ

Имея со слушателем опосредствованный контакт — контакт через оркестр, дирижер обязан обладать особого рода властностью, в которой сочетались бы убежденность трибуна и общительность доброго собеседника, широта зрительного и эмоционального охвата и тончайшее ощущение деталей. Такой комплекс определяет психологическую атмосферу, в которой рождается загадочное «дирижерское электричество». Индуктируясь в недрах оркестра, оно доходит до слушателя уже в звуковом выражении. Думается, в этом и проявляется высшая суть дирижерского искусства. Для многих она становится на всю жизнь, так сказать, Дамой сердца. Но не всегда эта дама отвечает своему поклоннику взаимностью с первого взгляда. Порой приходится настойчиво завоевывать ее благосклонность, но уж ни в коем случае невозможно расположить ее к себе, используя силу. А ведь именно ощущение некоего «силового вторжения» вызвало выступление в качестве дирижера композитора В. Овчинникова (концерт Академического симфонического оркестра московской филармонии, 30 апреля, Большой зал консерватории).

Сразу оговоримся. Появление Овчинникова за пультом — не новость, он не раз дирижировал своими авторскими концертами, что в принципе не может вызвать никаких возражений. Право каждого автора — самому проинтерпретировать свою музыку, передать ее слушателям, так сказать, из первых рук. Однако в рецензируемом концерте добрых три четверти программы составляла музыка не своя — Шестая симфония Чайковского и d-moll’ный клавирный Концерт Баха (солировал А. Наседкин). Сам выбор произведений вселял надежду, что композитор, используя свою немалую эрудицию и природную одаренность, подарит слушателю минуты музыкальных откровений.

Увы, пожалуй, давно уже со сцены Большого зала консерватории не несся по сути мало организованный звуковой поток. Прежде

всего обратила на себя внимание полная неясность выражения дирижерских намерений. Как показалось, оркестр играл едва ли не наощупь, а потому довелось услышать немало гармонической грязи. Взять хотя бы самое начало симфонии, где фагот солировал, покоясь не на меняющихся гармониях, а на неких ползающих созвучиях; или вспомнить также звучание скерцозных эпизодов третьей части, где параллельное многоголосие и групповые переклички расползались, как капли дождя на стекле; финал симфонии постоянно шатался и в ритмическом, и в гармоническом отношениях.

Думается, сказанного уже достаточно, чтобы вспомнить простую истину: законы дирижирования все-таки существуют, их необходимо уважать и, что самое главное, знать и уметь применять на практике. Без этого остается только привычное «раз — вниз», олицетворяющее старое капельмейстерское понимание дирижерской техники. Именно такая привычная формула и господствовала в этот вечер. Соблюдалась лишь дирижерская «сетка», да и то наполовину: ауфтакт как таковой был не в почете. Предварительные замахи, правда, иногда производились, но ни темпа не предуказывали, ибо вслед за ними рука останавливалась в ожидании появления звука, ни характера исполнения не предвосхищали, потому что и начало кантилены и, например, акцент — все показывалось одинаково. Второстепенные ли это детали? Думается, нет и нет! Не с организации ли материала начинается всякое воплощение замысла? Как важна эта способность — Овчинников-композитор, наверное, хорошо знает. Но Овчинников-дирижер организовать материал не сумел (как видно, не так уж легок хлеб исполнителя, и композиторам об этом не грех помнить!), что привело уже к более серьезным и более общим по характеру последствиям.

Оркестр звучал очень вязко и вместе с тем некомпактно. Богатая красками, яркая по голосоведению, по разнообразнейшей динамике партитура Чайковского просматривалась как будто через матовое стекло. Временами создавалось впечатление, что дирижеру попросту... нечего делать, он «пережидает», пока оркестр доиграет тот или иной эпизод. Потом вдруг предпринимались попытки «вытянуть» какую-либо отдельную группу инструментов, нередко кончавшиеся неудачей, хотя бы потому, что вертикаль требовала в этот момент возмещения: необходимо было убрать звучность остальных групп. Видимо, и здесь Овчинников пренебрег немаловажным в дирижировании законом слухового контроля и мануального балансирования оркестровой звучности. А посему оттенка рiano публика не вкусила, да и настоящего fortissimo, насыщенного tutti всего оркестра, по существу, так и не дождалась, хотя медного звона в разработке первой части и маршевых эпизодах третьей наслушалась досыта. Словом, Овчинников лишил себя возможности убедительно проинтерпретировать, а публику — удовольствия послушать любимое произведение.

Не изменил создавшихся впечатлений и Концерт Баха. О стилистической чистоте в оркестре и говорить не приходится. Монотонная динамика, штриховая неотточенность, звуковая неопрятность и, опять-таки, ритмическая неорганизованность легли на плечи А. Наседкина давящим грузом. Он сделал все, что от него зависело, но один в поле — не воин...

Как сложен «поворот к подиуму»! Разными путями можно сюда прийти, но неопровержимо одно: дирижерский ларчик открывается только ювелирно выточенным ключиком. Ключик же этот — трезвый самоанализ, безграничная требовательность к себе (ведь, вставая за пульт, надо иметь моральное право требовать от других), большая и непрерывная внутренняя работа. Поспешность, форсирование событий здесь не помогут. Не исключено, что наступит время, когда мы сможем назвать композитора Овчинникова профессиональным маэстро, но для этого ему еще предстоит много трудиться, многим овладеть...

Владимир Федосеев вышел в симфоническую стихию, имея за плечами почти пятнадцатилетний опыт работы с Оркестром народных инструментов Всесоюзного радио. И не просто работы, а интенсивной организационной и творческой деятельности. Под его руководством по сути дела оформился высококлассный коллектив с собственным репертуаром, оригинальным исполнительским почерком. Все это говорит о несомненной и музыкальной и дирижерской талантливости артиста. Поэтому нынешняя его «творческая модуляция» не является чем-то сверхъестественным. Скажем прямо, Федосееву по-настоящему повезло (пожалуй, так редко бывает): он получил возможность руководить гроссмейстерским коллективом — Большим симфоническим оркестром Центрального телевидения и Всесоюзного радио.

Быть главным дирижером такого коллектива и очень почетно и очень ответственно. Кроме того, для самого Федосеева — это безусловно качественно новый этап, поставивший перед ним ряд серьезных творческих задач. И, пожалуй, главная из них — постараться как можно скорее ощутить себя в новом

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

И. Жуков

ТАКАЯ ТРУДНАЯ ПРОФЕССИЯ

Содержание