Выпуск № 5 (426) | 1974 - страница 43

В. Норейка

А. Соболева

В. Отделенов

зачитывающего с трибуны кем-то для него написанный текст, — настолько очевидна была его полная непричастность к этой музыке.

Персонифицированность вокального образа предъявляет к певцам и еще некоторые особые требования. Певец должен помнить о целостности звукового и внешнего образа, о необходимости непрерывного в нем пребывания. Молодой баритон В. Ермаков, обладающий хорошей кантиленой, а в малеровском цикле «Песни странствующего подмастерья» обнаруживший к тому же и довольно «взрывчатый» темперамент, исполняя песни Брамса и Вольфа, то и дело разрушал образ мгновенными отключениями в паузах, рассматривая их, по-видимому, только как возможность желанного отдыха.

Нужна ли, допустима ли актерская игра в камерном концерте — вопрос, который издавна вызывал споры. Думается, он не имеет однозначного решения: соотношение между звуковым и зрительным образами должно определяться музыкой и индивидуальными возможностями исполнителя. Элементы сценической театральной игры оказались, например, совершенно естественны и уместны в концерте В. Отделенова, показавшего себя в песнях Бородина, Мусоргского, Свиридова и в таких «сюжетных» романсах Римского-Корсакова, как «Гонец» или «Ненастный день потух», тонким и острым психологом, мастером точного и характерного портрета (запомнилась, в частности, интересная «режиссура» свиридовского «Финдлея»: простоватость добродушного увальня, с блеском сыгранного певцом, сочеталась с хрупкостью, поэтичностью фраз пианиста В. Клемпнера).

А вот в концерте Л. Мельниковой хуже получились именно те произведения, где она попыталась как-то «обыграть» сюжетные ситуации, разрушив тем самым единый образ, в котором пребывала весь вечер. Впрочем, концерт этот заслуживает особого разговора. Мельникова дала так называемый «Вечер русского романса», в программе которого, как то и положено, самыми «академическими» авторами были Булахов и Гурилев; иными словами, певица вторглась в область, где всякие сколько-нибудь серьезные критерии вкуса зачастую не имеют никакой ценности в сравнении с грохотом слушательских оваций. Мельникова тоже имела большой успех у слушателей, но то был, к счастью, успех другого рода. Располагая весьма скромным голосом и не пытаясь «шармировать» публику, певица покорила ее искренностью и серьезностью отношения к своей задаче. В ее пении не было никакой аффектации: «жестоких» надрывных интонаций, «страстного» шепота, «безумных» фермат.

Л. Мельникова

Т. Виноградова

В нем ощущался точный расчет и уверенная рука мастера, владеющего своим материалом. Но дело не только в том, что Мельникова хорошо пела. Даже ограниченность своих голосовых возможностей ей удалось обратить в свою пользу: перед нами, слушателями, была как бы добрая знакомая, поющая в кругу близких людей, где не нужны громкие слова и красивые позы, но где откровенность и душевная открытость не могут перейти в развязность или слащавый «интим». Короче говоря, певице удалось создать определенный человеческий образ, в котором она и «прожила» весь концерт (за исключением тех нескольких эпизодов, когда она, как уже было сказано, не удержалась от соблазна кое-что «сыграть»), образ, чей эмоциональный мир нашел естественное и органичное выражение в русском городском — зачастую анонимном — романсе.

Большая роль в создании особой атмосферы этого концерта принадлежала, несомненно, пианисту Б. Абрамовичу. Многие из исполнявшихся произведений не имеют, в сущности, канонического текста фортепианной партии, и игра Абрамовича была в большой части импровизацией (или казалась таковой, что, в общем-то, не меняет дела), стилистически безупречно чистой и притом отнюдь не примитивной. Отсутствие нот на пюпитре лишний раз подчеркнуло непринужденность музицирования, однако строгая, полная достоинства манера поведения пианиста на эстраде, экономность движений за инструментом, даже несколько чопорная сдержанность его поклонов, выходов и уходов со сцены исключали всякую фамильярность в отношении к музыке и ее исполнителям и создавали обстановку серьезности и сосредоточенности, какую нечасто можно ощутить на подобных концертах. Все эти, казалось бы, внемузыкальные детали, исключительно точно работавшие на музыку, превратили вечер Мельниковой и Абрамовича в маленький, но весьма поучительный спектакль, который сделал бы честь хорошему режиссеру.

Полную противоположность одножанровому «Вечеру русского романса» являл собой концерт В. Норейки. Принцип контраста, положенный в основу программы певца, выразился не только в довольно обычном противопоставлении одного — «русского» и другого — «зарубежного» (в данном случае «итальянского») отделений, но и, главным образом, в построении первого из них, в отказе от общепринятой хронологической последовательности номеров. Впрочем, Норейка — один из немногих сегодняшних певцов, который вообще может позволить себе большую смелость, даже некоторую беззаботность в составлении программы, ибо он обладает редкостной, в особенности для тенора, широтой исполнительского диапазона. В «русском» отделении непосредственно друг за другом следовали «К Молли» Глинки и «Ночь» Рубинштейна, «Нам звезды кроткие сияли» Чайковского и «Свадьба» Даргомыжского, «Сожженное письмо» Кюи и Вторая песня Баяна из «Руслана и Людмилы»; в «итальянском» — четыре арии де Грие из «Манон Леско» Пуччини и неаполитанские песни; за всем этим в качестве «бисов» неожиданно прозвучали «Колокольчик» Гурилева, «На земле живут лишь раз» Свиридова и шуточная литовская народная песня без сопровождения. И право же, трудно было отдать чему-либо

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В. Норейка

А. Соболева

В. Отделенов

Л. Мельникова

Т. Виноградова

Содержание