Выпуск № 10 (407) | 1972 - страница 60

жуазного пережитка»; возникает мысль, что, совершив скачок из буржуазного «царства необходимости» в царство свободы, можно будет — разом! — освободиться и от «внешних репрессий», налагаемых на человека необходимостью борьбы за поддержание своего существования, и от «внутренних репрессий», связанных с осознанием «внешних».

Правда, к возможностям реализации этого идеала Адорно относится весьма пессимистически; но с тем большей энергией он показывает, каким «репрессиям» подвергает инстинктуальную структуру индивида буржуазное общество и — вся! — современная (и прошлая, начиная с эпохи Просвещения) культура, значащаяся у него под рубрикой буржуазной. Эта общая позиция побуждает Адорно приветствовать только те явления, которые выступают в форме «антикультуры» и ориентированы на то, чтобы преодолеть «этаблированное (замкнутое, отъединенное) Я» — дабы обеспечить человеку, хотя бы на мгновение, единение с природой, давным-давно утраченное, предвосхищаемое («антиципируемое») как идеал, витающий «по ту сторону отчаяния», и удающееся только гениальным художникам масштаба Пикассо, Пруста или Кафки. Речь идет о моментах «впадения в детство», выпадения из «этаблированного Я», из сферы культуры вообще, что дано лишь очень и очень немногим, многие же испытывают нечто подобное такому состоянию в случае обычного или наркотического опьянения, позволяющего несколько ослабить оковы «буржуазного Я». Такова концепция Адорно, придающая его идеалу «сексуально-утопические и анархические черты», как выразился один из наиболее известных его учеников и последователей Юрген Хабермас (весьма популярный сегодня в леворадикальных кругах)¹¹. Она-то и была уловлена, развита и гипертрофирована левоэкстремистски настроенной молодежью.

При всем этом Адорно все же признавал возможность существования культуры и искусства, хотя и в весьма специфической форме: единственно истинными художественными произведениями нынче могут быть, согласно Адорно, лишь произведения, выражающие, символизирующие собою невозможность своего существования в сегодняшнем мире; все остальное списывается им по ведомству «ложной идеологии», «массовой культуры», буржуазной «индустрии сознания». Однако эта сложная и парадоксальная диалектика, воспринимавшаяся как нечто «само собой понятное» в эзотерических кругах «новых левых» на первом этапе их движения, была просто-напросто отброшена на втором — массовом — этапе. Левоэкстремистски настроенные студенты поняли Адорно совершенно однозначно, не вдаваясь в анализ диалектических тонкостей его мысли: «Долой культуру!» — заявили они; и не только всю ту, что Адорно назвал «буржуазной», но и ту — «негативную», которую он считал противостоящей этой культуре. Отсюда противоречия, возникшие между Адорно и «новыми левыми» экстремистами, хотя поначалу именно они обеспечили ему колоссальную популярность в ФРГ и за ее пределами, — противоречия, которые незадолго до смерти Адорно (1969 год) привели к разрыву между ним и движением «внепарламентской оппозиции» в ФРГ.

Существовала, однако, еще одна причина столь однозначного прочтения адорнианской концепции в духе «антикультуры». Дело в том, что у Адорно в пятидесятые — шестидесятые годы появился некто вроде его alter ego — мыслитель, отправлявшийся от предпосылок, очень близких к адорнианским, развивавший их почти в том же самом направлении, но ставивший решительную точку там, где у Адорно стояла неуверенная запятая, и тщательно переправлявший вопросительный знак на восклицательный. Мы имеем в виду Герберта Маркузе — философа и публициста, получавшего все большую и большую популярность в левоэкстремистских кругах как раз по мере того, как падала популярность Адорно. В своей работе «Эрос и цивилизация. Философское введение в теорию Фрейда», вышедшей в 1955 году, Маркузе формулирует проблему точно так же, как ее сформулировал Адорно (вместе с Максом Хоркхаймером) в книге «Диалектика просвещения», появившейся в печати еще в 1948 году (издана в Амстердаме). Маркузе тоже считает, что культура, созданная ценой подавления «природных» («либидозных») стремлении личности и представляющая собой их «сублимацию», «возгонку», не стоит этой цены; что такую цену приходится платить за культуру только в нынешних «эксплуататорских» обществах, ибо возможно общество другое (разумеется, отнюдь не существующее социалистическое!), где культура будет иметь своим источником не подавление инстинктуальных порывов и не их сублимирование, а, наоборот, их полное «раскрепощение», руководящееся лишь одним принципом — «принципом удовольствия»; если же на его основе и возникнет нечто вроде «принципа реальности», то он будет уже не противником, не врагом, а слугою «принципа удовольствия».

Позиция Фрейда, предлагавшего смириться с фактом существования культуры за счет по-

_________

¹¹ Habermas J. Ein philosophierender Intellektueiler In: «Über Theodor W. Adorno». Frankfurt am Main, 1968, S. 42.

давления, вытеснения и сублимации инстинктов индивидуума, представляется, с точки зрения Маркузе, совершенно неприемлемой; он усматривает в ней оправдание угнетения вообще и капиталистической эксплуатации в частности. Понятие человека, как оно выводится из теории Фрейда, — пишет автор «Эроса и цивилизации», — это, пожалуй, самое неопровержимое обвинение против западной культуры и вместе с тем самая непреодолимая защита именно этой культуры. По Фрейду, история человека — это история его подавления. Культура угнетает не только его социальное, но и его биологическое существо; она подчиняет своей власти не только часть человеческой сущности, но и всю структуру его инстинктов... Борьба против свободы повторяется в душе человека как самоподавление угнетенного индивида, и это самоподавление, в свою очередь, помогает власть имущим и их учреждениям. Это и есть та динамика души, которую Фрейд раскрывает как динамику культуры¹². «Все исторические формы принципа реальности, — умозаключает Маркузе, подводя итог преступлениям культуры против человечества, природы и жизни, — в области культуры основываются на подавляющей организации инстинкта... Прогресс культуры всегда осуществлялся как организованное господство... Именно потому, что все культуры были формами организованного господства, историческое развитие принимает величественный и необходимый характер всеобщего биологическо го развития»¹³.

Эти формулировки Маркузе воистину звучат как утверждение: «Да, виновна!», сказанное присяжным заседателем на процессе по делу о преступлениях культуры по всем пунктам обвинительного заключения. Возникает только один вопрос: каким образом привести в исполнение приговор? — то, что он должен быть «смертным» приговором, не вызывает никаких сомнений, коль скоро маркузианские определения принимаются всерьез. Сам Маркузе считает, что этот последний вопрос следует решать, отправляясь от сюрреалистической традиции. Он полностью согласен с сюрреалистами в той предпосылке, что есть только одна сфера человеческой души, более или менее свободная от репрессивных тенденций буржуазной культуры, а именно сфера фантазии. Вольная фантазия, продолжающая функционировать сообразно «принципу удовольствия», является естественной противницей буржуазного «принципа реальности», то есть принципа капиталистического угнетения и подавления. Правда, в условиях угнетения, когда господствует «буржуазный разум» («буржуазный уже потому, что он подчинен «принципу реальности»), фантазия выступает как область иллюзорных, мнимых наслаждений, которые мы испытываем в состоянии наркотического опьянения или опьянения искусством. Задача поэтому заключается в том, чтобы опрокинуть существующее положение вещей, поставив фантазию «над» разумом, взорвав этот разум и всю покоящуюся на нем культуру; ибо только при таком условии фантазия могла бы стать — в перспективе, которая может казаться утопической лишь в свете буржуазного «принципа реальности», — отправным пунктом для создания новой, «нерепрессивной» реальности, основанной на «принципе удовольствия». Поскольку фантазия такого рода культивируется главным образом сюрреалистами, постольку именно с сюрреализмом связывает Маркузе революционную перспективу борьбы против культуры — за новую реальность. «Сюрреалисты, — пишет он, — поняли революционные последствия, вытекающие из открытий Фрейда (но неверно истолкованные им в либеральном духе. — Ю. Д.)... Искусство стало союзником революции»¹⁴.

Что это означает конкретно, лучше показать на примере выступления другого «присяжного заседателя», Жана Дюбюффе, поскольку он, как известно, находится в более близких отношениях с искусством (точнее — «антиискусством»), чем идущий от философско-социологических и социально-психологических построений Герберт Маркузе. Вопрос о «вменяемости» культуры для него не стоит — «Да, виновна!». Вопрос о мере виновности также не существует: «Виновна целиком и полностью, безо всяких изъятий и исключений, уже за одно то, что она — культура». Проблемой остается только одно: как привести в исполнение само собой разумеющуюся «высшую меру наказания» — вопрос тем более законный, по мнению Дюбюффе, что все попытки сделать это (как самочинные, так и инициированные сверху) до сих пор не привели к желаемым результатам: «Существует — и ни в зуб ногой!» Этой проблеме и посвящает Дюбюффе свою книгу «Удушающая культура», причем, как ему представляется, решает он ее в самом что ни на есть революционном духе. Как полагает Дюбюффе, революционность «революционных интеллектуалов» является мнимой, поскольку они — уже в качестве «интеллектуалов» — выступают (в той или иной степени) от имени культуры, тогда как послед-

_________

¹² Marcuse Н. Eros and civilisation. London, 1956, p. 11.

¹³ Ibid, p. 34.

¹⁴ Ibid, р. 149.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание