Выпуск № 10 (407) | 1972 - страница 33

слиться с музыкой композитора, полностью раствориться в ней, не убавив ничего от своей индивидуальности, — то есть необычайная музыкальность и правдивость его мастерства. Артистизм, способность к пластичному и удивительно правдивому перевоплощению восхищали нас, например, в его исполнении столь разных ролей, как Берендей из «Снегурочки» — добрый волшебник, сказочное существо, неразделимо связанное с миром русской природы, и беззаветно и пламенно влюбленный Левко из «Майской ночи». Собинов пел эти партии совершенно разным тембром, причем тембровая палитра в том и другом случае была необычайно богата. Вообще, вокальной техникой он владел так, что казалось, для него не существует каких-либо трудностей. Он творил абсолютно свободно именно потому, что постиг все премудрости певческого мастерства.

И, конечно, у него были незаурядный сценический дар и высочайшая культура. Да и вся деятельность театра была проникнута этой культурой. Нас, молодых, наставляли прежде всего в понимании духовных импульсов искусства, в том, как добиться их воплощения. Большой театр, имевший в то время несравненных солистов, был прежде всего театром-ансамблем. В нас воспитывалась культура ансамбля, культура чувствования партнера, его сиюминутных душевных движений. С нами не разучивали партий — это было самостоятельное дело каждого. Но такие дирижеры, как Голованов, Купер, Пазовский, Сук, не выпустили бы на сцену певца, с которым они предварительно не позанимались.

Большим другом Собинова был известный певец А. В. Богданович, с которым Леонид Витальевич учился вместе в университете. Как-то Богданович рассказал мне о встрече Собинова с Тосканини. Еще будучи совсем молодыми певцами, отправились они вдвоем в путешествие по Италии. Там на дружеских встречах, вечеринках Собинов пел песни, романсы, вызывая общее восхищение. Все решили: нужно, чтобы его послушал Тосканини, этот необычайной требовательности музыкант. Хотя он был всесветно знаменит, почти недосягаем, кому-то как-то удалось убедить его послушать неизвестного русского певца. Собинов решил петь Лоэнгрина, что, конечно, было ответственной и смелой заявкой. Тосканини слушал его с огромным вниманием и по окончании пения сказал: «Вы все очень хорошо поняли. Молодой человек, вы — сама музыка». Эти слова знаменитого итальянца очень точно определяют самую суть творчества Собинова. Он был представитель русской вокальной школы, школы художественной правды и искренности, школы совершенного владения певческой техникой, школы величайших тружеников. На знамени этой школы — имена Шаляпина, Собинова, Неждановой.

М. Максакова

На протяжении своей жизни я слышала в Большом театре многих превосходных певцов, однако, как это ни странно, весьма немногие из них попали на страницы истории искусства. Но вот у Леонида Витальевича Собинова была очень счастливая судьба — звезда его славы, звезда самой первой величины, заблистала сразу и как бы совершенно независимо от него.

Впервые я услышала Собинова в «Лоэнгрине». В жизни это был плотный, даже полный человек, и перед спектаклем подумалось: каким же предстанет в его интерпретации один из самых романтических героев оперной литературы? Но когда Собинов — Лоэнгрин появился на сцене, — это была сама поэзия. Глядя на артиста из зала, трудно было понять механизм столь органичного перевоплощения. Еще не пропев ни единого звука, он уже покорил зал; его поза, поворот головы были исполнены подлинно романтического настроения, какого-то непередаваемого обаяния. Душевная чистота, просветленность, внутренняя гармония его Лоэнгрина сливались с прозрачным звучанием вступающих скрипок.

Вскоре меня ввели в спектакль на роль Ортруды, и я увидела Собинова на репетициях и спевках. Он всегда был весел, улыбался, перебрасывался с Суком шутками, говорил любезности Неждановой. Словом, во-

Иллюстрация
Лоэнгрин

многом благодаря ему у нас царила радостная, непринужденная творческая атмосфера. Я очень полюбила свою роль. Да и вообще спектакль этот (в котором кроме Собинова пели Нежданова — Эльза, Савранский — Тельрамунд) был истинным праздником для всех. Еще до поднятия занавеса, стоя за кулисами во время увертюры, которая торжественно и светло разливалась, наполняя зал, каждый из нас, участников, проникался высоким романтизмом замечательного творения Вагнера, общей радостью подлинного творчества. А между поклонами Собинов — этот неземной, чистый посланник Грааля — снова шутил.

Однажды Леонид Витальевич в антракте рассказал нам маленькую историю. Он гастролировал в Петербурге в труппе Максакова. Был огромный успех, и каждый вечер участники труппы по окончании спектакля подносили Собинову огромную лиру (специально для него сделанную), увитую всякий раз другими цветами. Лира эта, однако, ужасно Собинову надоела, и он буквально взмолился перед театральным сторожем: «Голубчик, утопи ее в пруду!» — что тот и сделал. Несколько лет спустя я напомнила этот эпизод Максакову, и он, смеясь, подтвердил, что в самом деле была такая лира и что потом она куда-то запропастилась...

Следующее мое выступление с Собиновым состоялось в день празднования 35-летнего юбилея его творчества. Были показаны отрывки из любимых спектаклей Леонида Витальевича. В сцене на балу из «Евгения Онегина» я пела Ольгу, Собинов, конечно, — Ленского. Он был к этому времени уже значительно старше. Но на сцене, услышав первую его фразу, обращенную ко мне, я взглянула на него и опешила. Передо мной стоял трепетный юноша. Его чудесные голубые глаза, выражавшие глубокое страдание, уже в самом начале этой сцены говорили, что он обречен. Легкомысленное кокетство Ольги разбило его жизнь. И даже если бы они помирились — представим такое, — то и тогда Ленский Собинова вряд ли обрел бы счастье. Это была настоящая трагедия поруганных идеалов...

Несколько раз слушала я Собинова в концертах. На эстраде он держался удивительно демократично, в зале от его присутствия становилось теплее. Между тем манера его пения и в концертах оставалась романтичной. Он пел с приподнятой головой, весь словно устремленный вперед. Особенное впечатление произвели на меня тогда французские песни, которые Собинов исполнял с тонким шармом, с каким-то неизъяснимым шиком...

Запомнилась мне еще одна встреча с Леонидом Витальевичем, очень короткая, как будто незначительная, но много давшая мне в смысле личного самовоспитания. Был торжественный вечер в Большом театре, посвященный юбилею Горького. Выступал сам писатель, затем его приветствовали артисты. Ленинградская актриса Тиме читала «Буревестника», — она была в черном бархатном платье и в белых перчатках. И я бросила реплику: «Буревестник» и белые перчатки!» Сидевший в той же ложе Собинов сразу ответил: «Это вопрос дискуссионный»...

Я бывала у Леонида Витальевича и дома — он жил широко, в доме всегда собиралось интересное общество. И казалось, что Собинов совсем не стареет — таким радостным, по-молодому веселым он всегда выглядел. Во время его директорства в Большом театре (очень полезного, но непродолжительного, потому что, настоящий творец, он тяготился многообразными административными делами) мы, молодежь, относились к нему и в этом качестве с большим уважением и любовью. Когда он проходил мимо нас, беседующих, мы все как один вставали, приветствуя его. И это была не дань возрасту, а преклонение перед безграничной творческой молодостью замечательного артиста и человека, который всегда представлялся нам в светлом ореоле...

М. Рейзен

Наше поколение пришло на сцену оперного театра в первые послереволюционные годы. Это было время рождения советского музыкального искусства, в частности поисков и становления эго исполнительского стиля. Нужно ли напоминать о том, что вопрос преемственности актерских поколений, вопрос сохранения классических традиций приобретал в эти годы особенно большое значение? И вот на этом пути преемственности поколений и сохранения классических традиций высокую, светлую роль сыграл для нас великий русский певец, замечательный актер и человек — Леонид Витальевич Собинов.

Мы встретили Собинова на закате его деятельности. Но удивительное мастерство певца не меркло с годами. Напротив, обогащенное опытом десятилетий, согретое огромнейшей внутренней правдой, оно сверкало всеми своими красками. Неповторимый лиризм, принесенный им на оперную сцену, по-прежнему сохранял свое обаяние...

Думается, мне необязательно говорить о Собинове — корифее оперного театра: вряд ли я смогу прибавить в этом отношении что-либо новое. Но о личных встречах с Леонидом Витальевичем, выпавших на мою долю, которые я по сей день храню в памяти, мне хочется рассказывать без конца. Не знаю, где найти слова, чтобы выразить все то преклонение, которым был окружен Собинов в жизни, передать, как безгранично любили Леонида Витальевича все знавшие его.

Оглядываясь сейчас, по прошествии стольких лет, на те редкостные мгновения общения с Собиновым, всегда спрашиваю себя: что мы, тогда молодые певцы, видели в нем, что более всего воспринимали и чему учились у него?

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Максакова

ИллюстрацияЛоэнгрин

М. Рейзен

Содержание

Иллюстрация
Лоэнгрин