Выпуск № 10 (407) | 1972 - страница 35

Наверное, прежде всего — его отношению к искусству. О Собинове иногда можно услышать поверхностное суждение, будто бы он, всю жизнь имевший огромный успех у публики, был неким «счастливчиком», удачливым человеком, баловнем судьбы.

Глубочайшее заблуждение! При знакомстве с Собиновым в нем буквально поражала его исключительная требовательность к себе, тот вечный труд, который являлся целью и содержанием его жизни. Пламень творчества в нем никогда не остывал, не позволяя угаснуть поистине юношескому пылу, с которым он относился к своей деятельности. Уже в самые зрелые годы он учил те партии, которые (он знал!) не будет исполнять на сцене, переучивал старые, знакомые ему в течение многих лет, постоянно что-то меняя в них, отказываясь от найденного ранее во имя нового, более совершенного.

Впервые я услышал его в двадцатых годах в Харькове, где начинал свою деятельность оперного певца. Для нас, молодежи, его гастроли явились событием. Собинов пел Ленского на украинском языке… Мы были поражены не только его высоким вокальным мастерством, не только проникновенностью его искусства, о чем так много слышали раньше, но и каким-то особо органичным владением украинской речью. Мы как бы заново ощутили ее музыкальность, ее своеобразную красоту, вдруг так неожиданно раскрывшуюся в его пении.

Мое личное знакомство с Леонидом Витальевичем состоялось несколько позже, когда в сезон 1930/31 года я был приглашен в Большой театр. Нас сблизила преданность любимому театру, а вскоре это знакомство перешло и в более тесное, дружеское общение.

Мне довелось не раз бывать у Собинова дома. Помню, что я встречал там постоянную партнершу Леонида Витальевича по сцене А. Нежданову, Н. Голованова и других мастеров. Собинов в свою очередь стал бывать у нас. Где бы, в чьем доме ни происходили бы эти встречи, Собинов, чрезвычайно интересный собеседник, человек огромной эрудиции и необыкновенного многогранного таланта, неизменно становился «душой общества».

Нас, тогда молодых артистов Большого театра, особенно привлекала в Собинове его всегдашняя исключительная доброжелательность в отношении к молодежи. Он сам с открытым сердцем шел нам навстречу, мы чувствовали, что общение с нами доставляет ему радость, потому что в нас он видит будущее оперного театра, которому он посвятил свою жизнь, и что он пользуется малейшей возможностью, чтобы передать молодому поколению свой богатейший опыт.

Помню его теплое, внимательное и удивительно чуткое отношение к партнерам.

В 1933 году широко праздновался юбилей Л. В. Собинова. В этот вечер на сцене Большого театра шли четвертая и пятая картины «Евгения Онегина» с участием юбиляра в роли Ленского. А мы, в то время уже исполнявшие ведущие партии в постановках Большого театра, сочли большой честью для себя выступить партнерами Леонида Витальевича в его праздник. Этот юбилейный спектакль вошел в историю Большого театра. Он остался глубоко памятен и для всех нас, его участников. Партию Онегина в этом спектакле исполняли П. Норцов и В. Сливинский (в разных картинах), Татьяны — Г. Жуковская.

И. Козловский пел в тот вечер партию Трике, А. Пирогов — ротного, я — Зарецкого.

Я участвовал в сцене дуэли. Стоял в кулисе, слушал, как он пел арию «Куда, куда вы удалились…». Трудно было сдержать волнение! Помню, как глубоко воздействовало на слушателя его удивительное мастерство. Как тонко доносил он малейшие нюансы в настроении своего героя, с каким тактом раскрывал его сокровенные душевные движения…

В частных беседах с Леонидом Витальевичем в нем неизменно раскрывался человек разносторонних, самых разнообразных интересов и знаний. Он любил рассказывать о прошлом оперного театра, о многих своих партнерах по сцене, о сценическом искусстве в целом. Известно, что Собинов поддерживал тесные связи с московским Малым театром, был дружен со многими «художественниками», как их именовали в быту, — К. С. Станиславским, В. И. Качаловым и другими.

Мы очень любили слушать повествования Леонида Витальевича об Италии — аромат и своеобразие этой страны он чувствовал особенно тонко. Собинов выступал там на сцене миланского La Scala и других театров, в свое время стажировался у мастеров итальянского bel canto. Он рассказывал нам об атмосфере в театре, о настроениях и непосредственности реакции итальянского зрителя, о широко распространенном в прошлом явлении — обществе клакеров, как бы «дирижировавших» публикой, и о том, что они неизменно оставались побежденными искусством русских певцов.

Общение с таким человеком, разумеется, не могло проходить для нас, певцов, бесследно. Собинов являлся для нас высоким образцом отношения к творчеству. Помню рассказы Леонида Витальевича о том, как напряженно он искал костюмы, гримы, манеру поведения, характер персонажей и уже после того, как с огромным успехом исполнял такие партии, как Лоэнгрин или Ромео, отказывался от многого найденного ранее, пересматривал и менял внешний облик своих героев, мизансцены, постоянно испытывая мучительное чувство неудовлетворенности.

Широко известна собиновская щедрость. Его дом был открыт для многих, очень часто и незнакомых ему людей. Известно, с какой отзывчивостью он откликался на нужды студентов, как много и охотно помогал бедствующим. За время нашей совместной с ним работы в Большом театре я не раз становился свидетелем его внимания и исключительно уважительного отношения ко всем театральным служителям — костюмерам, уборщикам, рабочим сцены.

Бывая у Собинова в гостях, мы не замечали, как летит время. А помню и такой случай, когда однажды Леонид Витальевич с супругой Ниной Ивановной особенно долго задержались у нас вместе с А. Неждано-

рой, Н. Головановым и уже не помню с кем еще.

Смотрим — четыре часа утра. А ночь стоит весенняя — теплая, тихая. Начинает светать. Расходиться не хочется: настолько сблизили, сдружили нас задушевность и увлекательность беседы. И вдруг Леонид Витальевич, как бы желая продлить тепло нашего общения, предлагает пойти всем вместе, прогуляться по спящим московским улицам, но не останавливается на этом и со свойственной ему непосредственностью, склонностью к юмору и неожиданным, может быть даже слегка озорным поступкам предлагает зайти к Юрию Михайловичу Юрьеву (замечательному актеру б. Александрийского театра, жившему в то время в Москве). Кто-то из нас замечает: неудобно будить человека среди ночи. А Леонид Витальевич на это отвечает, что Юрьев обычно не спит в такое время, а если и спит — разбудим.

Мы вышли, идем по бульварам Садового кольца, дышим их свежестью и утренней прохладой.

Прошли Садово-Кудринскую, вышли на Новинский бульвар, где жил Юрьев. И видим: в окне у Юрия Михайловича действительно свет. Позвонили. Юрьев не спал и хотя удивился нашему неожиданному вторжению, но в то же время и очень обрадовался. Он сумел необыкновенно легко и органично поддержать наше приподнятое настроение, мгновенно включился в общую беседу, и мы почувствовали, что чудесной встрече суждено продлиться. Так оно и вышло: мы просидели у Юрьева до восьми часов утра.

Вспоминается и совместное наше семейное проживание в доме отдыха артистов Большого театра в б. усадьбе художника Поленова. Леонид Витальевич приехал туда вместе с Ниной Ивановной и дочерью Светланой.

И это время осталось в памяти как время удивительных встреч. Красота, среди которой мы жили, гармонировала с нашим общим настроением. Они незабываемы — эти меркнущие окские закаты, зеркальная гладь дремлющей реки, эти росы и заречные дали, все то, чем мы любовались вместе с Собиновым. Наши отношения стали словно бы еще более дружескими, в них имели место и юмор и шутка.

Обращаясь сейчас в памяти к тем дням, помню, как невольно хотелось — пусть в мелочах — порадовать чем ссзможно Леонида Витальевича. Вспоминается такой случай.

Ведь Собинов, как известно, вырос на Волге, и мы частенько слышали от него: живем у Оки, как хотелось бы настоящей ухи попробовать! Была у меня тогда собственная парусная лодка, но, говоря по чести, рыбной ловлей я в то время не увлекался. И вот придумал: однажды встал на рассвете, снарядил свою лодку и уехал вверх по реке, в село, где у меня были знакомые рыбаки. Приезжаю: как раз на моих глазах они вытаскивают сети, полные рыбы. И какой только рыбы тут нет!…

Я уговорился со своими приятелями, и они мне уступили — на выбор. Я отобрал стерлядей, судаков по-

Фото 20-х годов

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Фото 20-х годов

Содержание