НЕОАВАНГАРДИЗМ И ПРОБЛЕМА ОТВЕТСТВЕННОСТИ КУЛЬТУРЫ

Заседание третье: терроризированная адвокатура; «прелюбодейство мысли» под дулом пистолета

Что же касается тех, кто выступал в качестве защитников «гражданки Культуры» в обстановке мрачного энтузиазма, вызванного обвинителями, требовавшими для нее «высшей меры наказания», то их положение было поистине драматичным, если не сказать — отчаянным. И это не могло не отразиться на речах в защиту культуры, звучавших в двадцатые годы: адвокаты изъяснялись порой так робко и неуверенно, делали столь частые и столь глубокие реверансы по адресу своих противников, настолько много и подробно говорили об эрудиции и проницательности последних, что их самих принимали за обвинителей. Правда, бывало и другое: публика, определенным образом настроенная, воспринимала речь того или другого адвоката так, что речь эта превращалась уже в обличительную — и в таком виде передавалась из уст в уста. Однако чаще всего адвокатов просто не слушали, продолжая обсуждать эффектные места из выступлений представителей обвинения, — а в них ведь и в самом деле было немало эффектного, захватывающего дух демоническим пафосом «антикультуры», о чем свидетельствуют многочисленные литературные и живописные, театральные и кинематографические «переложения» этих речей в искусстве двадцатых годов.

Тем не менее некоторые из адвокатов все-таки попытались «смягчить» отношение публики к «подсудимой», акцентируя ее слабость и бессилие, — факт, который должен был бы служить затем аргументом в пользу вывода о том, что культура не могла совершить инкриминируемые ей страшные преступления. «Принять динамическую и враждебную противоположность между жизнью и духом, — говорил Макс Шелер, полемизируя с главным обвинителем — Людвигом Клагесом, — нам запрещает… уже тот факт, что духу как таковому вообще не свойственна никакая “сила и власть”, никакая изначальная энергия деятельности, посредством которых он мог бы совершить упомянутое “разрушение”». «То, — продолжает Шелер, — что Клагес в своих богатых тонкими наблюдениями статьях приводит насчет достойных сожаления явлений исторически поздней культуры, — это лежит не на совести “духа”, но в действительности указывает на процесс, который я называю “сверхсублимированием” — состоянием чрезмерного перевеса мозга…»¹. Что же такое это «сверхсублимирование»? Оно представляет собой результат нарушения гармонии в пределах самого духа, когда «механические» его элементы, действительно противостоящие «жизненности» и «душевности», начинают пересиливать «органические» свойства, которые не враждебны ни первой, ни второй. Это нарушение характеризуется преобладанием принципа деятельности над принципом созерцания, дискурсивного мышления над интуитивным, сопровождающимся «переинтеллектуализацией» духа. Следовательно, задача заключается не в том, чтобы «излечить» жизнь от духа, ликвидировав культуру, а в том, чтобы исцелить заболевший дух, который, между прочим, занедужил как раз потому, что сама «жизнь» потекла по ложному — буржуазно-

_________

Окончание. Начало см.: «Советская музыка», 1972, № 9.

¹ SсhеIег Мaх. Die Stelluner des Menschen im Kosmos Darmstadt, 1928, S. 102, 103.

калькуляторскому, односторонне-технологическому — руслу.

В противоположность напряженной духовной жизни, которая постоянно должна преодолевать в себе тенденции, враждебные как самой «жизни», так и «духу», Клагес призывает к некоему изначальному «дионисическому» состоянию, когда жизнь была якобы абсолютно свободна от сдерживающих и сублимирующих устремлений культуры и человеческой духовности. Но, возражает Шелер, такого состояния никогда не существовало, ибо всякий «дионисизм» был уже вторичным явлением, результатом определенно направленной активности духа и воли: «дионисическое» растормаживание витальных импульсов, влечений само покоилось на сложной и сознательно управляемой «технике воли» и в этом смысле находилось в теснейшей связи с тем самым «духом», с той самой «культурой», которые — по Клагесу — «следовало бы исключить»². «Дух и жизнь упорядочены друг другом, и это принципиальное заблуждение — утверждать их изначальную вражду и борьбу друг с другом»³, — заявляет Шелер.

Исходя из этого, Шелер делает вывод, что все антикультурные движения Запада были по сути дела движениями «за новое распределение общей энергии человека между корой мозга и остальным организмом»⁴, а потому не представляли и не представляют опасности для судеб культуры и человечества. «Так ли уж удивительны эти движения? — спрашивает он, пытаясь заразить публику своим примирительным тоном. — Не означают ли они, напротив, для нашего современного человечества необходимый процесс выздоровления? Даже если они, как всякое движение, отмеченное реакцией, особенно в их идеологическом выражении, сначала выходят далеко за пределы всех границ истины и права. <…> Бунт природы в человеке и всего, что темно, насильственно, влекуще: детей против взрослых, женщин против мужчин, массы против старых элит, цветных против белых, всего бессознательного против сознательного, даже самих вещей против человека и его рассудка — этот бунт должен был наступить однажды! …Движение, поскольку оно касается физиологического процесса десублимирования, не должно ни восхваляться, ни порицаться»⁵.

Что ж, коль скоро все опять сводится к некоей «чисто природной» ритмике (правда, — это признает и Шелер — вызванной определенными общественными причинами), «процессом десублимирования», действительно, не приходится ни восторгаться, ни возмущаться: «Зачем считать грехи ее. Ведь ни добра, ни зла…» Но тем большая ответственность — снова и снова — ложится на культуру, на дух, ответственность как за форму «сублимации», так и за способы «десублимации», к которым прибегают люди, пытаясь справиться со «стихией», с «энтропией» — как в самих себе, так и в окружающем мире. Проживи Шелер немножко дольше — он умер в 1928 году, — ему пришлось бы задаться вопросом: все ли формы «десублимации» одинаково приемлемы для человечества и можно ли считать «законными» формами, скажем, гитлеровские лагеря смерти, в которых освобождение от «избыточной» интеллектуальности проводилось в форме «освобождения» от нескольких миллионов человек?

Шелер умер, не закончив своей оправдательной речи: его философская система, в которой он должен был показать, как удается совершенно слабому и абсолютно бессильному духу играть достаточно важную роль в жизни и истории человечества, — осталась незавершенной. Что же касается других адвокатов культуры, то им просто не дали выступить, согнав с трибуны. В зале поднялся шум и свист: всем надоели словопрения, все жаждали «прямого действия». Заседание пришлось прервать, поскольку в некоторых европейских странах, причем как раз в тех, где больше всего уверовали в «закат Европы», — жажда «прямого действия» была утолена приходом к власти фашистов и национал-социалистов, которые, заменив гражданский суд военно-полевым, быстро проштемпелевали приговор культуре и начали приводить его в исполнение, сжигая книги, а также бросая в концлагеря и расстреливая их авторов. Как известно, в числе «гнилых интеллигентов» и «декадентов-вырожденцев», изгнанных гитлеровцами из Германии, отправленных в концлагеря или убитых, оказались и некоторые из «общественных обвинителей» культуры: им, пожалуй, было бы труднее всего возразить против «пропаганды действием», обращенной против них как людей духа, то есть «безнадежно больных» людей.

Все это, действительно, можно рассматривать как тот самый «закат Европы», о котором с таким упоением, с «амбивалентным» чувством ужаса и томления, отвращения и непреодолимого тяготения трактовал в своей обвинительной речи против европейской культуры Освальд Шпенглер. Этот «закат» явился и «за-

_________

² Ibid, S. 104.

³ Ibid.

⁴ Scheler Max. Philosophische Weltarischaung. Bonn, 1929, S. 63.

⁵ Ibid, S. 64.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ю. Давыдов

НЕОАВАНГАРДИЗМ И ПРОБЛЕМА ОТВЕТСТВЕННОСТИ КУЛЬТУРЫ

Заседание третье: терроризированная адвокатура; «прелюбодейство мысли» под дулом пистолета

Содержание