творчество. В письме к своему другу, музыкально-общественному деятелю и критику Ю. Сикорскому, Монюшко писал: «Сравнивать достоинства моей музыки и музыки Мейербера совершенно бессмысленно: ведь Мейербер пишет для парижского театра, а я для отечественной пользы — поле, на котором, как сознает каждый, трудно развернуться»¹⁶.

Гораздо ближе в этом отношении были для Монюшко русские композиторы, с которыми он был лично знаком по своим поездкам в Петербург. Нет сомнения, что Глинка и Даргомыжский в той или иной мере оказали влияние на творчество польского композитора. Немало общего с ними можно обнаружить у Монюшко в использовании народно-песенного начала как основы музыкально-драматургического развития («Иван Сусанин» и «Галька») или в жанрово-лирической и отчасти романтической трактовке национальной темы («Русалка», та же «Галька» и «Страшный замок»). К сожалению, здесь нет возможности подробно остановиться на этой интересной и сложной проблеме, раскрывающей как общие, так и отличительные черты названных произведений.

До Монюшко в Польше было написано немало музыкально-сценических произведений. Но, как метко выразился тот же Сикорский, авторы их, «ухватив тело, думали, что постигли душу». Дословное цитирование мелодий народных песен и танцев, «вкрапление» их в музыкальный спектакль еще не означали создания подлинно национальной оперы. Это были лишь первые проблески, внешние признаки национального духа. Кроме того, такие цитаты относились прежде всего к жанрово-бытовым моментам, к воспроизведению внешних сторон жизни, обычаев, нравов без каких-либо попыток музыкальными средствами раскрыть национальные характеры, передать различные психологические состояния героев, воплотить живой многоликий образ народа. Лишь в «Гальке» Монюшко удается осуществить все это и создать польскую классическую оперу, получившую мировое признание. Ганс фон Бюлов писал после варшавской премьеры «Гальки» о том, что ее автора следует признать музыкантом, имеющим самородный талант, музыкантом, который благодаря серьезности своих стремлений и основательности музыкального образования — стиль его отличается небывалой цельностью и закономерностью — имеет право на достойное признание музыкального мира¹⁷.

Наиболее значительные музыкально-сценические произведения Монюшко обрели новую жизнь в социалистической Польше, находя и по сей день живой отклик у сегодняшних слушателей. Невольно вспоминаются пророческие слова, написанные около ста лет назад младшим современником Монюшко, композитором и музыкальным критиком С. Дунецким:

«Идя рядом с народом, сочиняя для него, принимая близко к сердцу, как в “Гальке”, его жалобы и страдания, Монюшко будет жить долго, так долго, как только будут биться честные польские сердца».

_________

¹⁶См.: H. Орienski. Stanisław Moniuszko. Lwow, 1924, s. 143.

¹⁷ См.: «Neue Zeitschrift für Musik», 1858, 12 Dec.

К ИЗУЧЕНИЮ ЗАРУБЕЖНОЙ КУЛЬТУРЫ

О. Леонтьева

Дело Курта Хубера

«Такие идеи, как человеческое достоинство и свобода, не умирают: они покидают тот народ и ту страну, где никто уже не хочет за них бороться и умирать. И если немецкий народ не был все же окончательно проклят богом, то этим он обязан тем немногим, кто, как Курт Хубер, по собственному свободному побуждению, не думая о себе, без скидки на обстоятельства времени, восставал против произвола гитлеровцев», — этими словами открывается первая книга о Хубере, вышедшая в Баварии после падения диктатуры Гитлера¹.

Случайно, а может быть и по какой-то внутренней необходимости, этот символический образ — Честь и Свобода, покидающие неправедную, «богом оставленную» страну, — 20 февраля 1943 года вывел на немецкую сцену Карл Орф в первой постановке «Умницы» во Франкфуртском оперном театре:

Истина улетела в небо,
Верность и честность перебрались за море,
Просит милостыню святость.
Тирания властвует повсюду,
Ненависть пылает,
Любовь поругана,
Добродетель изгнана,
Остались предательство и злоба...

А за день до этой премьеры в Мюнхене разыгралась трагедия «Белой розы», подпольной организации, целью которой была пропаганда антифашистских идей посредством листовок, рассылавшихся по сотням адресов в десятки немецких городов. После разгрома немецких армий под Сталинградом брат и сестра Шолли, Александр Шморель и другие студенты сделали ночью на мюнхенских улицах и стенах домов огромные надписи: «Свобода!», «Гитлер — убийца миллионов!», «Долой Гитлера!».

18 февраля 1943 года студенты-медики Ганс Шолль и Софья Шолль разбросали в Мюнхенском университете листовку профессора Курта Хубера. Уже 22 февраля Шолли и схваченный вместе с ними Кристоф Пробст были казнены. Смертный приговор остальным героям был вынесен в апреле.

Софья Шолль сказала перед смертью: «Я думаю, что сделала самое лучшее, что я могла сделать сейчас для моего народа». Судебную комедию, разыгранную гестапо, Ганс Шолль назвал «обезьяньим театром»².

Сегодня площадь перед Мюнхенским университетом называется площадью Шоллей, а на гранитной стене университетского вестибюля выгравированы имена семи казненных: Вилли Граф, Курт Хубер, Ганс Лейпельт, Кристоф Пробст, Александр Шморель, Ганс Шолль, Софья Шолль...

_________

¹ «Kurt Huber zum Gedächtnis». Regensburg, 1947. S. 6. В дальнейшем все цитаты и документы приводятся по этому изданию.

² См.: Л. И. Гинцберг, Я. С. Драбкин. Немецкие антифашисты в борьбе против гитлеровской диктатуры. М., 1961, стр. 102–104.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

К ИЗУЧЕНИЮ ЗАРУБЕЖНОЙ КУЛЬТУРЫ

О. Леонтьева

Дело Курта Хубера

Содержание