Выпуск № 6 (403) | 1972 - страница 53

Что я оставлю после себя?
Черновики, конспекты, планы...
Ни одной завершенной,
набело переписанной рукописи.
Вся жизнь была лишь эскизом.
Истинное мое свершение — это смерть,
Но я умираю не напрасно.

Курт Хубер

Двенадцати лет он сочинил песни и хоры к пьесе о Красной Шапочке и сам играл в ней роль Волка. Это было в Штутгарте, вероятно в 1905 году. Он любил тогда «Маугли» Киплинга, писал музыку, с головой погружен был в книги и все время что-нибудь изобретал: новые игры или домашний телефон. Родители и деды Хубера были педагогами, последователями Песталоцци, и жили в Швейцарии. В семье культивировали музыку и иностранные языки. Юношей он больше всего любил читать Достоевского и проектировал «универсальный анализатор», аппарат для измерения и анализа различных форм вибрации — акустической, электрической, механической, биологической. В Мюнхенском университете Хубер проявлял интерес к физике и посещал семинар знаменитого Рентгена, который отметил необычайное сочетание его способностей и прочил ему блестящую научную карьеру. Но еще больше увлекался Хубер музыкой, философией и психологией. С того времени как семья переселилась в Мюнхен, старобаварское искусство, быт и говор альпийских областей стали постоянным объектом его исследовательской работы. Он учился у Теодора Кройера, известного специалиста по старонемецкой и староитальянской музыке, у Адольфа Зандбергера, крупнейшего знатока Орландо Лассо, Гайдна, Бетховена, и в 1917 году написал монографический труд о композиторе XVI века Иво де Венто, за что был удостоен степени доктора. Одновременно Хубер стал ассистентом известного психолога Эриха Бехера.

Во всем, что привлекало Хубера в студенческие годы, трудно уловить какое-либо предвестие его дальнейшей судьбы. Разве что детская любовь к шиллеровскому Вильгельму Теллю, пристрастие к трагическим героям, борцам за свободу, да еще дружба с братьями фон Штауфенбергами в Штутгарте. Но, вероятно, и Клаус фон Штауфенберг не думал тогда, что, исполняя обязанности начальника штаба всех внутренних войск нацистской Германии, трижды принесет в своем служебном портфеле мину замедленного действия, предназначенную для Гитлера и Гиммлера и столь неудачно взорвавшуюся 20 июля 1944 года...

Инфляция, разразившаяся после Первой мировой войны, совершенно разорила Хуберов, и вся дальнейшая жизнь ученого была отравлена материальными невзгодами и унизительной заботой о заработках (титул экстраординарного профессора и десять лекционных часов в неделю не обеспечивали ему достаточного жалованья). К сожалению, хуберовские лекции по философии, которые он читал без всяких вспомогательных записей, не сохранились. Бывшие студенты в своих воспоминаниях называли Хубера «учителем углубленного мышления», «воспитателем духа сопротивления». Ни один преподаватель Мюнхенского университета не пользовался таким уважением, как Хубер. Его знания в области истории и музыкального искусства не были узкоспециальными, уводящими от проблем реальной жизни. Наоборот, Хубер был активным современным мыслителем, который вел за собой молодежь. Он чувствовал себя ответственным за профессиональное образование и человеческую судьбу тех поколений немецкой молодежи, сознание которых исковеркал и растоптал гитлеризм. Отчаяние и страстное нетерпение подвигли его в конце концов на драматическую борьбу.

Интернационализм Хубера вызывал противодействие издавна настроенной пронацистски университетской администрации и профессуры. Возражая против предоставления ему штатной должности, нацистский чиновник издевательски указывал на его хромоту: «Нам нужны такие профессора, которые могли бы одновременно быть и офицерами».

С 1925 года, по заданию Немецкой академии, Хубер записывал баварский фольклор. Он ездил с экспедициями на Балканы, во Францию, в Испанию. Музыкальная этнология в сочетании с психологией была его страстью. Он живо откликнулся на предложение руководить работой берлинского фонограммархива и, не задумываясь, перевез в Берлин свою семью, но уже через год вынужден был вернуться в Мюнхен. Его метод работы, его идеи, научные принципы оказались несвоевременными и неуместными. Новый переезд означал полную катастрофу в жизни семьи и в работе: для перевозки книг и вещей не было средств, все надежды, все планы рухнули. В Мюнхене ученый терпеливо продолжал вести свой курс психологии, безропотно перенося нужду. Его жена Клара вспоминает, как радовался он тем редким вечерам в их доме, когда мог пригласить к чаю своих друзей и любимых учеников.

Атмосфера в университете все более накалялась. Жизнь приносила новые оскорбления и обиды. Давление национал-социалистов в

учебной и научной работе становилось невыносимым. Вся духовная жизнь была подавлена, пропитана ложью, идеалы — мистифицированы и опошлены. Политическая демагогия гитлеровской партии, эксплуатировавшей националистические предрассудки людей, приводила прежде всего к утрате всякого уважения к подлинной немецкой культуре, к народному искусству, народному языку. Хубер не мог спокойно наблюдать за тем, как идея национальной самобытности искусства и сама история немецкого народа день за днем теряли свою ценность и значительность в глазах студенческой молодежи. Судьба науки и искусства окрашивалась в трагические тона. И еще более беспросветной становилась судьба молодых людей, сознание которых подвергалось столь ужасающим экспериментам.

Хубер мучительно искал те силы, которые могли бы спасти страну от национальной катастрофы. Возвращаясь вечерами домой, угрюмый, он с гневом рассказывал о новых низостях и бесстыдствах университетской администрации. Студенческая аудитория менялась на глазах: для нее не прошли даром варварские сожжения книг, участие в погромах и политических оргиях, карательных акциях, упоение «трудовым воспитанием» в студенческих лагерях, жизнь в казармах и военные учения (неучебная деятельность в национал-социалистских университетах «нового типа» занимала более половины учебного времени).

Началась война, и стали медленно просачиваться слухи о бесчеловечных зверствах немецких армий в оккупированных странах. Иностранное радио приносило сведения об усилившихся в самой Германии преследованиях коммунистов, социалистов, католиков. Соответственно росли и оппозиционные настроения. Летом 1942 года Хубер впервые посетил частный дискуссионный вечер, где встретился с братом и сестрой Шолль и другими членами «Белой розы». Шолли принадлежали к семье бургомистра, Кристоф Пробст был сыном профессора естествознания, медик Александр Шморель, в доме которого проходили политические дискуссии, — сыном русской женщины, дочери православного священника из Оренбурга. Все члены организации жили в атмосфере искусства, знали и любили русскую литературу, страстно увлекались Достоевским, Чеховым, Толстым. Всех объединяло неприятие национал-социализма. Все присоединялись к девизу Толстого «Не могу молчать!».

Большинство участников кружка посещало лекции Хубера, и их обсуждение в свете злободневных проблем вскоре вошло в обычай. Первой и основной темой диспутов была страстная критика пропаганды насилия, с помощью которого нацистские лидеры и руководство университета затыкали рты всем, кто способен был выражать свое отвращение к образу действий СС, к практике политических преследований и массовых убийств. Пока еще речь шла о чисто нравственной борьбе за идею свободы, за очищение сознания студенческой молодежи, загипнотизированного пропагандой, за «внутреннее самоусовершенствование» в толстовском духе. Но на вечере по случаю окончания семестра, в ателье архитектора Эйкемейера, впервые был поставлен вопрос о необходимости действенного сопротивления режиму Гитлера (Шолли и Шморель в то время уже составляли, печатали и рассылали листовки в Берлин, Ульм, Аугсбург, Регенсбург, Зальцбург, Инсбрук, Вену, Карлсруэ, Штутгарт).

Зимой 1942 года Шолль, Шморель и Граф вернулись с Восточного фронта, где проходили практику военных врачей. Сохранился дневник Вилли Графа и другие свидетельства того, что впечатления, полученные в армии, сыграли решающую роль для дальнейшей деятельности «Белой розы». Это было время Сталинградской битвы. Гестапо уже не удавалось скрывать известия о поражениях немецких армий.

Клара Хубер вспоминает, что муж ее жил в те дни, как в лихорадке. Голос его дрожал от возбуждения, когда он рассказывал дома о происходящем. Конечно, он понимал, что невооруженные студенты бессильны против чудовищного аппарата власти. Он повторял: «Должно же произойти что-то, что прекратило бы бессмысленную бойню! Немецкий народ должен сам свершить подвиг освобождения, пока еще не поздно».

В январе 1943 года мюнхенское студенчество было охвачено волнением. Студентки возмущались оскорбительной сентенцией гаулейтера Гислера: «Девушкам следовало бы лучше подарить фюреру по ребенку, чем торчать в университетских аудиториях». Протест студенток поддержали солдаты-отпускники и раненые. Последовали аресты и следствия. Между тем разгром под Сталинградом потряс Германию. Люди плакали от ярости и горя, от стыда и отчаяния. Почва под ногами режима заколебалась. Все члены «Белой розы» испытывали уверенность в том, что этот удар уже разбудил Германию. Хубер решил, что пришло время личным примером увлечь за собой тех, кто доверял ему. Он принял участие в составлении двух листовок, а 8–9 февраля сам написал новую листовку, обращенную непосредственно к молодежи университета:

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание