Выпуск № 6 (403) | 1972 - страница 55

Я сделал то, что хотел и что должен был сделать. Для всякого внешнего соблюдения законности всегда есть последняя граница, за которой законность и легальность становятся неистинными и безнравственными, когда легальность и соблюдение закона становятся прикрытием трусости, которая не осмеливается выступить против явного правонарушения. <...>

В этот час я прошу и заклинаю вас толковать закон по отношению к этим молодым обвиняемым творчески, в истинном смысле слова — не как диктат силы, но как ясный голос совести, которая принимает во внимание побуждения, ведущие к деяниям. Их побуждения были самыми бескорыстными, самыми идеальными, которые только можно себе представить. Это стремление к абсолютной честности, чистоте, законности в жизни государства.

Сам я претендую на ваше внимание лишь потому, что мое предостережение, мое напоминание о прочном фундаменте правового государства есть настоятельное требование момента, и не услышать, не понять это требование означало бы сегодня закат немецкого духа и гибель немецкого народа.

Одной цели я все же достиг: свой призыв, свое предостережение я произнес не в маленьком дискуссионном клубе, но с ответственной высокой трибуны суда. Ради этого призыва, ради этой заклинающей мольбы я рискую своей жизнью.

Я требую вернуть свободу нашему немецкому народу. Мы не хотим влачить жалкое существование в цепях рабства, хотя бы это были золотые цепи материального изобилия.

Я оставляю убитую горем жену и двух несчастных детей в нужде и не знаю, захотите ли вы дать моей бедной семье те средства к жизни, которые соответствуют моему положению преподавателя высшей школы. Вы отняли у меня звание и права профессора и заслуженную мною summa cum laude степень доктора и поставили меня в один ряд с самыми низкими преступниками. Но внутреннее достоинство профессора университета, человека, который открыто и мужественно следует своим взглядам на мир и государство, не может у меня отнять никакое дело о государственной измене. Мои поступки и желания будут оправданы самим ходом истории. На это я полагаюсь, как на гранитную скалу. Я надеюсь на Бога и верю, что силы духа, которые оправдают мою надежду, своевременно родятся внутри моего народа. Я поступал так, как должен был поступать, прислушиваясь к своему внутреннему голосу. Я отвечаю за все последствия, следуя завету Иоганна Готлиба Фихте:

И поступать ты должен так, как будто
От одного тебя и дел твоих зависит
Судьба страны, народа твоего,
И вся ответственность за них — твоя»⁵.

Хубера нельзя было спасти. Напрасно издательство Котта, обращаясь в высшие судебные инстанции с прошением о помиловании «для завершения работ», говорило об исключительности заслуг и дарований осужденного, личность которого «для немецкой песни значила то же, что для немецкой сказки — братья Гримм». Напрасно «Типология немецкой народной песни» и все его песенные собрания названы были в этом прошении (может быть, впервые) «классическим духовным наследием немецкого народа». Прошение безоговорочно отклонили. До последних минут жизни Хубер спешно заканчивал в камере свой капитальный труд о Лейбнице, писал прощальные письма и сочинял стихи. Как истый католик, он искал поддержки и утешения в чтении теологических книг.

13 июля, через двенадцать недель после суда, Хубер узнал, что получен приказ об исполнении приговора в этот же день. Он написал свое последнее письмо жене: «Сегодня, когда я весь погружен был в работу, которую делал с мыслью о вас, меня настигла весть, которой я давно уже ждал. Любимые мои! Радуйтесь вместе со мной тому, что я могу (слово “умереть” он забыл или не захотел написать) за мою родину, за прекрасную и праведную мою страну, которая, я не сомневаюсь, выйдет из этой войны.

Поручи себя и наших детей божьей воле. И будьте горды тем, что на вашу долю тоже

_________

⁵ Документ приводится по двум источникам: Inge Scholl. Die weisse Rose. Frankfurt a. M., 1953, SS. 114–116; "Kurt Huber zum Gedächtnis", SS. 27–28.

выпало принять участие в борьбе за новую Германию! Вы такие же герои, как те женщины и дети, которые потеряли мужей и отцов на фронте. Да хранит вас всемогущий Бог!

Ваш любящий отец.

Любимая! Последний бодрящий глоток благородного портвейна я пью за благо твое и благо нашей любимой родины!»

Тюремный священник писал Кларе: «Образ его, уверенно держащего перо перед лицом смерти, — это сам плененный и приговоренный к смерти дух Германии. Гестапо не сломило его священного молчания... Я видел его на коротком пути из камеры к месту казни. Он держался мужественно и прямо, как всегда, и улыбнулся слегка тому, что в последнюю минуту потерялась одна из его ночных туфель... Он твердо верил, что смерть его — лишь переход к новой, истинной жизни. И я услышал тупой удар ножа... Да, после реального Сталинграда он устроил им еще один, “духовный Сталинград”».

Тихим вечером 15 июля, без свидетелей, без друзей, без сопровождающих, с фигурами гестаповцев за деревьями, без колокольного звона и без надписи на безымянной могиле, жена и дочь похоронили Курта Хубера. Они сами спели столь многозначительно звучавший для них хорал «О голова, вся в крови и ранах» и любимую его песню «Ах небо, все потеряно» — народную песню о смерти тирольского героя Андреаса Хофера. (Эту песню Хубер послал из тюрьмы своему товарищу, баварскому фольклористу Паули Киму как последнее прощание.)

Не прошло и месяца после похорон, как Клару вызвали в гестапо и сообщили, что тысячи листовок ее покойного мужа разбросаны над Германией с англо-американских самолетов...

Немецкое искусство начала сороковых годов не создало ничего равного подвигу Хубера, ничего сравнимого с его последней речью по чистоте и силе трагического пафоса. Но еще зимой 1943 года Карл Орф успел сообщить ученому о своем замысле написать драму «Бернауэрин», и Хубер сыграл и спел композитору — в тот последний вечер, когда они были вместе, — старинную балладу об Агнес Бернауэрин. В течение двух последующих лет Хубер безраздельно властвовал фантазией музыканта и драматурга, которому он впервые открыл богатство песен и танцев альпийской страны. Орф сам рассказал об этом в своем поэтичном и полном живого чувства «письме к умершему другу»:

«Дорогой и уважаемый друг!

Никогда в жизни я не писал Вам писем Вы были здесь, всегда так близко, и сознавать, что Вы существуете, было счастьем для меня.

Помните ли Вы еще нашу первую встречу? Вы хотели проиграть Ваши новые записи баварской народной музыки. Я ждал Вас долгие часы. Наконец Вы пришли. Вы забыли о нашем уговоре и о пластинках, которые Вы собирались взять с собой.

Однако этот день я никогда не забуду.

Мы говорили долго, до самой ночи, перескакивали с пятого на десятое. Поздно проводил я Вас домой. Вспоминаете ли Вы еше об этом? Тогда Вы жили в Швабинге, на «другом конце» города.

Прошло несколько лет, и все устроилось так, что наши жилища в Грефельфинге расположились на одной улице, всего в нескольких шагах одно от другого. И здесь Вы не могли избежать моих посещений ни днем ни ночью.

Начиная с моего позднего первенца "Carmina Burana" Вы переживали со мной вместе рождение всех моих сочинений: я не могу припомнить ни одного эскиза, ни одного из многочисленных изменений, которые мы не обсуждали бы вместе.

Редко, очень редко говорили Вы о Ваших собственных планах; о многом Вы мне за всю жизнь не сказали ни слова, и особенно старательно скрывали Вы от меня Ваши музыкальные сочинения. Вы говорили со мной почти исключительно о том, что волновало меня. Я даже ни разу не посетил ни одной Вашей лекции, — Вы меня от этого постоянно удерживали: “Я могу Вам точно так же рассказать все, что Вас интересует”. Слишком поздно я осознал всю Вашу доброту, все Ваше великодушие.

Из многочисленных бесед и обсуждений возник план издания “Музыки нашего края” — народной музыки в новых записях. Мы начинали с песен и танцев старобаварской земли. Это издание было результатом совместной художественной и научной работы. Тогда я впервые узнал во всей полноте музыку моей родины от самых ее корней.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание