Выпуск № 6 (403) | 1972 - страница 43

в городском саду за столиком в кафе, он слушал увертюру к «Фрейшютцу», которую неподалеку в открытой ротонде играл весьма скромный небольшой оркестр. Сергея Никифоровича настолько поразила необычайная красота звучания валторн во вступлении увертюры, что он тут же встал и подошел к оркестру. Сконфуженный дирижер, выслушав вопрос о том, откуда у него такие удивительные валторны, как бы извиняясь, пояснил, что их оркестр крайне беден и не в состоянии приобрести современные инструменты с вентилями, поэтому вынужден пользоваться своими старыми, натуральными валторнами.

Как-то мы говорили о симфониях Шумана и вместе сокрушались, что они не звучат в оркестре. При этом Сергей Никифорович вспомнил, как он в свое время отдал немало сил, чтобы переинструментовать заново Третью, Рейнскую, симфонию Шумана. Это было задолго до малеровской ее редакции. В инструментовке Василенко Рейнскую симфонию с большим успехом сыграл В. Сафонов и даже взял с собой в Америку на гастроли партитуру и голоса, но потом, уезжая, оставил их где-то в отеле. Так редакция Василенко пропала безвозвратно.

Однажды после урока Сергей Никифорович сказал: «Приходи ко мне сегодня в семь часов!». Сергей Никифорович жил тогда на Арбате. В этот вечер я впервые был у него дома, познакомился с его семьей и как-то сразу вошел в ее милую, неповторимую по своей прелести, чисто московскую атмосферу. Еще в передней я услышал доносившиеся непонятно откуда странные звуки, резкие восклицания, перемежающиеся с энергичным квохтаньем и посвистываниями. Оказалось, это и был знаменитый старый василенковский попугай — автор целой коллекции попевок. Некоторые из них вошли в сочинения Сергея Никифоровича. Он тут же наиграл на рояле действительно занятную тему — результат вчерашнего музицирования попугая. В ответ на мой лестный отзыв попугай приветствовал меня, неожиданно повиснув вниз головой.

В тот вечер я застал у Сергея Никифоровича его друзей, собравшихся послушать впервые только что оконченный Концерт для балалайки. Тут были артисты Художественного театра, кое-кто из известных тогда музыкантов. Добрую половину просторного дивана заполняла массивная фигура М. М. Ипполитова-Иванова. Концерт исполнил Н. П. Осипов. Все были поражены возможностями этого, казалось бы, незамысловатого инструмента. Сам Сергей Никифорович играл на рояле партию оркестра.

Помню, шла речь о народности в музыке, о том, кто что слышал в своих поездках по России, об особенностях природы того или иного края. Естественно, что в разговорах о природе вспомнили и о Римском-Корсакове. Почти все присутствовавшие, кроме меня, были современниками Римского-Корсакова, Танеева, Чайковского. И мне, тогда совсем молодому человеку, был необычайно привлекателен сам тон беседы: блистательные имена, для меня уже отодвинутые дистанцией времени, здесь произносились запросто и жили в памяти беседующих людей не ушедшими тенями, а во всем своем многообразии. Те, кого мы так любим в русской музыке, оживали, спрыснутые живой водой непосредственных впечатлений, шуток и даже порой злословия.

Посещая дом Сергея Никифоровича со студенческих лет, я видел его в окружении людей разных поколений, разных профессий и всегда поражался широтой и многообразием его интересов. Это не была просто высокая образованность, культура крупного музыканта, его устремления всегда окрашивались самобытностью. Ко всякому событию жизни, искусства, науки у него почти всегда бывало свое, особое, отношение.

Я был знаком с людьми больших судеб и ярких биографий, но лишь у Сергея Никифоровича я встретил свойство, которое можно, пожалуй, назвать «памятью общительного сердца». Люди не прибивались к берегам его жизни пассивно, чтобы незамеченно отхлынуть от них куда-то в пустоту, а неизменно закреплялись нитями живого человеческого общения и охватывались памятью. Это не было следствием какой-либо чрезмерной доброты характера, это не диктовалось, как у Танеева, высокими этическими побуждениями, а было просто особенностью темперамента, особой живостью души.

Я любил эту черту у Сергея Никифоровича и удивлялся ей. Он обладал редкостным даром дружбы, для которой ни возраст, ни расстояние не имели значения. Можно было не видеться с ним много лет и встретиться так, точно расстались вчера.

Помню, какой радостью для меня явился первый приезд Сергея Никифоровича в Узбекистан весной 1939 года. Я жил тогда в Ташкенте, на Игарчи, что в переводе значит «улица седельщиков», в одном из кварталов Старого города. Здесь, в тени старых садов, он расспрашивал меня о том, что и как я записываю из песенного фольклора, о нравах и обычаях узбекского народа.

На долю Сергея Никифоровича Василенко выпала нелегкая и почетная задача закладывать первые камни узбекского оперного искусства. Этому большому и славному делу он отдал много сил, творческого внимания, и его значение в данной области трудно переоценить. Василенко вообще живо интересовался музыкой Советского Востока (он автор сюиты «Советский Восток»), но с Узбекистаном чувствовал себя по-особому прочно творчески связанным. Вскоре после премьеры в Ташкенте оперы «Бурон», которую он написал вместе со своим учеником Мухтаром Ашрафи, состоялась поездка в Самарканд. В ней помимо Василенко и членов его семьи участвовала группа деятелей узбекского искусства. По насыщенности впечатлениями поездка эта осталась памятной композитору на всю жизнь. Казалось, замечательный город вдруг раскрылся во всем блеске своего великолепия. Сергей Никифорович с наслаждением впитывал все, радовался солнцу (а оно пекло, не жалея сил), не мог наглядеться на неистовую голубизну неба и на лазоревые чудеса самаркандского зодчества.

В следующий раз Сергей Никифорович приехал в Ташкент уже на постановку оперы «Великий канал», созданной им также с М. Ашрафи. Я в это время находился в отъезде, но Сергей Никифорович по-прежнему бывал у меня дома. Как-то жена нашла в замочной скважине двери свернутую трубочкой шутейную записку к ней, в которой в полной мере отразилась присущая Сергею Никифоровичу веселость и пристрастие к замысловато-узорчатой русской речи XVII века. Привожу эту записку целиком:

«Пресветлейшая государыня Галя Лонгиновна!

А были у Вас: Сережка, сын Никифоров по прозвищу Василенко да его племяш Андрейка сын Алексеев, по прозвищу — Клыков. Кучились о здравии Вашем дознаться да како себя без мужа блюдете да не застали, а притащилися мы с Москвы-града на бесовское игрище и в судебные сосуды бряцалище "Великий Канал" нарицаемое, а буде Вам докука нас видеть побрянчите в нашу убогую хибару "Национале" рекомую по бесовской машине телефону в № 28.

Ваших очей светлых рабишки худородные и богомольцы: С. Василенко. Андрей Клыков.

В лето от P. X. 1941 г. 6 генваря».

Когда началась война, Сергей Никифорович с семьей приехал в Ташкент в эвакуацию. Грозные события изменили лик и характер людей, и я помню новое выражение лица моего учителя. Оно стало строгим, по-иному волевым, очень сосредоточенным. За всем, что говорил Сергей Никифорович, чувствовались неотступные мысли о войне, о том, что происходит на фронте. Его патриотизм, глубокий и ревниво оберегаемый от показных слов, горел в нем с изумительной силой. И совершенно естественно, что Василенко одним из первых вернулся в еще холодную и темную Москву. А в ташкентский период, несмотря ни на что, Сергей Никифорович был собран, скоро упорядочил свою жизнь, распределив время между творческой работой и посещением репетиций в театре, где ставилась его опера «Суворов». Премьера ее прошла с большим успехом. В тот же период Сергей Никифорович работал с хореографом Ф. Лопуховым над балетом «Ак-Биляк». Случалось нам тогда вместе писать музыку — к драматическим спектаклям, и всегда эта работа протекала легко, без сучка и задоринки. И вообще, за все годы ученичества и долгой дружбы ни разу ни единая тень не коснулась наших с ним отношений.

Иногда по вечерам мы с братом приходили к Сергею Никифоровичу поиграть в четыре руки. Чего только не было переиграно! Всегда исполнению сопутствовал оживленный обмен мнениями. Обсуждалось, как та или иная симфония трактовалась выдающимися дирижерами. Для Сергея Никифоровича было характерно единство восприятия чисто композиторского замысла с ясным, глубоко осознанным представлением об артистическом воплощении произведения. Часто Сергея Никифоровича посещал его закадычный друг, Владимир Петрович Филатов. Когда он входил в комнату, думалось: «Какой великолепный человек!» Талантливость и удивительное жизнелюбие, переливаясь через край, не умещались в рамках занятий наукой, и он с увлечением читал по вечерам в семье Василенко свои новеллы, в которых увлекательно рассказывал о своих медицинских открытиях. Великий окулист с детской непосредственностью требовал похвал своим этюдам маслом и акварелью. Сергей Никифорович очень его любил и всегда любовался им.

Близким другом дома была также Ксения Георгиевна Держинская, замечательная русская певица, человек, отмеченный особой красотой внешнего и внутреннего облика. Мы все любили ее как певицу, и я считал себя как бы воспитанным ее высокой исполнительской культурой. Художественные впечатления, связанные с Держинской в Большом театре, значили много для нас, музыкантов, в годы нашего художественного формирования. Лишь потом, встречаясь с ней у Сергея Никифоровича, узнав ее как человека, узнав всю силу ее активной доброты, равно распространявшейся на множество людей, я понял, почему не было на русском сцене лучшей девы Февронии в «Китеже», чем Феврония Держинской.

Еще одна важная черта характера Сергея Никифоровича — его юмор, неистощимая веселость. Ферментом, заставляющим бродить веселье в доме Василенко, была Татьяна Алексеевна, жена Сергея Никифоровича. Наделенная так же, как ее супруг, восхитительным чувством юмора и даром рассказчицы, она из любого эпизода повседневной жизни могла творить чудеса юмористического повествования. Это был спонтанный фейерверк смешного. Актер МХАТа Иван Михайлович Москвин, сам великий мастер рассказывать смешное, состязаясь с Татьяной Алексеевной за круглым обеденным столом, смиренно признавал себя побежденным. Так она заражала и увлекала всех, создавая в семье атмосферу какого-то легкого дыхания, внося во всё черты безыскусственности и простоты, черты какой-то особой русской прелести речи и повадок. Вот почему, когда я получил от Сергея Никифоровича письмо о смерти Татьяны Алексеевны, — я знал, что значила для него эта утрата, и знал, что сказанное им в письме о себе была горькая и непоправимая правда:

«...С нами случилось страшное несчастье. <...> В дневнике, который я веду неуклонно каждый день несмотря ни на что, — я написал: “13-го октября умерла Татьяна Алексеевна и умер неоригинальный и отнюдь не знаменитый, но интересный русский композитор Василенко”.

Это — не фраза... Все мои лучшие черты, — солнечность, яркость мыслей и подъем — полетели к черту в преисподнюю... Зачем мне жить, когда нечем? Но Татьяна Алексеевна еще при жизни много раз жалостно умоляла меня: “Когда меня не будет — не оставляй Елену и Таню”. Я должен это исполнить и жить для них, хотя это и очень трудно».

И в самом деле, с того дня он стал как бы совсем другим, да и весь дом неузнаваемо опустел. Сергей Никифорович часто грустил. В речах появилась горечь, и, хотя он много работал и писал, прежнего Сергея

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание