Выпуск № 4 (401) | 1972 - страница 52

смотрел мою партитуру и дал добрые советы. Собственно говоря, я не столько хотел получить его добрые советы, сколько его поддержку для исполнения симфонии в оркестре. Но я не сказал ему этого для начала. Глазунов назначил мне время для свидания, и через несколько дней я пришел к нему на дом с моей партитурой.

Глазунов уселся со мною рядом за роялем и внимательно, в два сеанса, просмотрел всю партитуру. Он выразил сразу удивление по поводу одного аккорда во вступлении:

— Резковато, — проговорил Глазунов.

Нельзя сказать, чтобы он делал много замечаний, да и я, когда пишу эти строки, через сорок лет, не все из них помню. В финале, написанном мною на 12/8, он сделал практическое указание;

— Вы пишете на долю такта 𝅘𝅥., соответственно ставьте паузу 𝄽., то есть четвертую с точкой, а не с восьмой (𝄽𝄾.). Это упростит партитуру и меньше будет пестрить в глазах.

Указание мне понравилось, и я адаптировал его на всю жизнь. Остальные кое-где поправил соответственно, но вышеприведенный пример оставил без изменения: до мажор с фа диезом в басу я находил приятно-драматичным и отнюдь не «резковатым».

В конце беседы с Глазуновым я робко произнес самое сокровенное:

— Александр Константинович, а как бы, чтобы устроить так... ну, чтобы попробовать симфонию?.. Вы понимаете, как это существенно для начинающего композитора.

Глазунов, как всегда в таких случаях, невнятно забормотал себе что-то под нос:

— Я сам об этом думаю, но кто это может сделать? Оркестр Шереметева? Придворный оркестр? Они заняты своею работой, и трудно привлечь их внимание посторонней вещью.

Прощальный разговор с Глазуновым длился довольно долго, но не двигался с места. Наконец, я понял, что надо уходить, поблагодарил и вышел, унося с собою обещание, нет, полуобещание или какую-то крупицу обещания, что Глазунов подумает об исполнении. Вообще отношение Глазунова ко мне стояло на переломном пункте: интерес к мальчику, родителей которого он уговаривал отдать сына в консерваторию, заменился раздражающим впечатлением, производимым этим подростком, переросшим в юношу и начавшим сочинять совершенно неблаговидные вещи. Когда мать встретила Глазунова в одном из концертов и, после немалого колебания, подошла к нему с вопросом, как он отнесся к симфонии молодого Прокофьева, Глазунов ответил:

— Да как вам сказать, сочинена с азартом, но местами многовато диссонансов, да и инструментовка бледноватая. (Глазунов любил слова с окончаниями на ато.)

Справедливость заставила Глазунова сказать об азарте, раздражение же — о диссонансах. С моей стороны, после увлечения симфониями Глазунова мой интерес к его творчеству начал падать. [...]

Глава 98-я (1908 год)

Как только я узнал, что с осени Каратыгин, Нурок, Нувель возобновили свои четверговые собрания в магазине Беккера ⁶¹, я отправился к ним для того, чтобы показать летние сочинения: Симфонию e-moll и фортепианные пьесы. Фортепианные пьесы понравились и были приняты так же, как пьесы, показанные прошлой весной, и даже горячее; как я уже сказал, «современники» сейчас же придумали для них названия («Отчаянье» и «Наваждение») и включили в программу моего предстоящего выступления.

— Мы уже сейчас можем сказать вашу дату: это будет 18 декабря (то есть как раз 31 декабря нового стиля! Но в те времена никто в России не встречал в этот день Новый год).

— Между прочим, не забудьте получить от консерватории разрешение на публичное выступление, — заметил Нурок.

— Это так полагается?

— Без разрешения и притом письменного выступать нельзя.

Затем я сыграл симфонию — и это было разочарование для меня: я так привык уже к веселым и похвальным восклицаниям Нурока и Нувеля, что был смущен их равнодушными лицами после симфонии.

— Ну да, конечно, — сказал Нурок, — это очень мило, очень приглажено, причесано, но совсем не так оригинально, как ваши фортепианные пьесы. А потом в тех столько огня, столько выдумки, что во время симфонии можно скорее с приятностью дремать, чем подпрыгивать на стуле, как случается с нами во время ваших пьес.

Я был внутренне обижен и решил заметить в уголке моей памяти, что этим «современникам» не стоит класть палец в рот.

В консерватории я прежде всего отправился к Глазунову и попросил письменное разрешение на исполнение моих пьес у «современников». Глазунов с полным равнодушием и даже не взглянув на музыку дал мне бумажку. Его эти пьесы не интересовали, но мешать молодому композитору он не желал. Приблизительно так же отнесся и Витоль. Я уже совсем весело пошел к Винклеру, но тот был аккуратным немцем и сказал:

— Хорошо, но только вы мне их предварительно сыграйте, я вам сделаю некоторые указания, как исполнять, и если они пойдут гладко, дам разрешение, которое вы просите.

Пришлось сыграть. Но это было полезно, так как надо было предварительно подчистить мое исполнение. Винклер сделал несколько замечаний, в двух местах надел пенсне и проставил педаль, еще в двух советовал подучить пассажи, чтобы не было мазни, но вообще не бранил за модернизм и в конце концов выдал разрешение.

Из главы 100-й (1908–1909 годы)

Около этого времени отец Мясковского — генерал в чинах — получил довольно большую казенную квартиру на Садовой, 8, и переехал туда со всем семейством с Суворовского проспекта. Это было в самом центре города и на руку нам, чтобы возобновить встречи для игры в четыре руки. За отсутствием телефона у меня сохранился ряд открыток, которыми мы списывались, назначая друг другу место, время и программу музицирования. Так, например, от меня Мясковскому: «Волею судеб завтра (суббота) вечером я свободен, дома и совсем один. Можете или не можете, — пожалуйста, непременно приходите: буду счастлив без конца.

Приносите:

1. Мясковский, квартет,

2. Вагнер, «Фауст»,

3. Глазунов, V и что еще хотите». <1.II.08> ⁶². [...]

Глазуновская симфония была по-прежнему одним из исполняемых нами номеров. Но слава глазуновских симфоний и особенно его торжественных финалов, как говорили, «уже отшумела» в его творчестве, и если продолжала шуметь в некоторых домах, то главным образом по инерции или по привычке. Конечно, в этих финалах было известное мастерство, пускай довольно кабинетное, и парадность, полустаромодная, но нас, молодежь, более увлекал, например, Скрябин со своими поэмами и взлетами. Никто не отрицал добротности глазуновских симфоний и безупречности контрапункта (особенно Мясковский), но хотелось чего-то нового, «взлетного», неожиданного. Поэтому мы к Глазунову относились сначала с интересом, потом охотно играли в четыре руки (все это так удобно ложилось под пальцы!), но затем Мясковский остался среди его последователей, а я стал раздражаться, видя в Глазунове лишенную выдумки, стареющую музыку, которая сходит за творчество ведущего композитора.

Скоро к нам присоединился Захаров, очень неплохой музыкант и человек с большим шармом, хотя и отстававший от нас в смысле восприятия новой музыки. Захаров читал ноты бегло, «беглее» нас обоих, но иногда терялся, когда мы играли, например, Рихарда Штрауса или Дебюсси. Отец его был крупный торговец дровами, имел собственный дом, правда совсем не в центре города, но Борису была отведена в нем комфортабельная комната с широким диваном, на котором валялся третий из нас, пока двое остальных играли, и в которой отлично звучал новенький Стейнвей, недавно подаренный ему отцом по случаю успехов в консерватории. В перерыве между симфониями подавали чай и лакей вносил огромную вазу с бутербродами. Сам Захаров больше всего любил Рахманинова и иногда играл нам его Второй концерт, который учил в консерватории. Мясковский же предпочитал у того же автора Вторую симфонию.

— Я недавно купил открытку с изображением Рахманинова, — говорил он, пожимая плечами, — смотрел на него, смотрел: то ли лицо гениального человека, то ли лицо каторжника...

Мне казалось, что в музыке Рахманинова [есть] необычайной красоты некоторые свойственные ему обороты, но в общем их мало, и они, будучи им найдены, уже повторяются в других его сочинениях. По сравнению со Скрябиным он представлялся композитором меньше рвущимся к новизне и гармоническим находкам. Про его мелодии кто-то ядовито сказал, что большинство из них написаны для голоса с очень маленьким диапазоном. И все-таки иногда в этот маленький диапазон он умудрялся уложить темы удивительной красоты, как, например, в том же Втором своем концерте.

Окончание следует

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Глава 98-я (1908 год)

Из главы 100-й (1908–1909 годы)

Содержание