Выпуск № 4 (401) | 1972 - страница 61

Несомненный интерес представляют также соображения о неизбежно предстоящем возрождении в музыке, если она хочет остаться средством духовной связи между людьми, принципа тональной организации. Бернстайн не упрощает проблему. Он твердо верит в то, что «музыка выживет», отнюдь не вернувшись вспять, но опираясь на новые представления о тональности («обновленные катарсисом наших поисков и страданий», по выражению опять-таки самого автора).

Чрезвычайно интересна в этом плане и его критика даже «лучших произведений как будто атональной, додекафонной или серийной музыки». «Чем больше вы слушаете эти сочинения, — подчеркивает Бернстайн, — тем сильнее... вы чувствуете бесконечную жажду тональности, излом оторванности от нее и слепую необходимость вновь к ней прийти».

Естественно, не все суждения американского художника, не все его ассоциации (скажем, параллель: гибель тональности — гибель бога) близки нашим читателям, давно уже не мучающимся «проклятыми вопросами», которые тяготят музыкантов, «живущих по ту сторону». Да, перед нами стоят иные творческие проблемы, мы воспитаны на иных идейных, морально-этических и социально-эстетических принципах. Но именно потому — и об этом уже говорилось — «открытое письмо» Л. Бернстайна представляет собой примечательный человеческий и творческий документ, позволяющий более наглядно уяснить, в каком глубоком кризисе находится сейчас культура «этого безумного мира».

(продолжение «Музыка выживет...»)

прошлого; только теперь мы (вы) дошли до Вивальди, Беллини, Букстехуде, Айвса. Споры идут вокруг Вагнера, словно это не Вагнер, а Штокгаузен. Мы (вы) все еще открываем симфонии Гайдна, оперы Генделя. Среднему слушателю еще приходится делать колоссальное усилие для того, чтобы воспринять Героическую как полноценный личный опыт. Не говоря уже об «Электре», «Пеллеасе» или Седьмой Малера... Милый читатель, будь искренним в этом. И все это означает, что в течение пятидесяти лет публике не доводилось с вожделением ждать хотя бы одной премьеры симфонического или оперного произведения...

Можете ли вы со времен Ренессанса вспомнить подобные пятьдесят лет? Я не могу. И если это правда, то она означает не что иное, как драматические качественные изменения в жизни нашего музыкального общества: а именно, что впервые мы живем музыкальной жизнью, не основанной на произведениях нашего времени. Это явление характерно именно для XX века, — оно никогда не возникало прежде.

Может быть, мы могли бы взирать на эти коренные изменения равнодушно, создать квазинаучное мнение о причинах их и даже выдвинуть объективную теорию о возможном будущем направлении этих изменений, если бы не существовало того факта, что в то же время мы живем в момент невероятного бума музыкальной активности. Статистика стремительно взлетает, людей, которые слушают музыку, сейчас больше, чем когда-либо. И здесь лежит линия пересечения двух этих явлений: огромный новый интерес людей к музыке вместе с полным отсутствием всякого интереса к новой музыке. Вот что пугает.

Я фанатически люблю музыку. Я не могу прожить ни одного дня, не слушая музыки, не играя ее, не изучая ее или не думая о ней. И все это совершенно не связано с моей ролью профессионального музыканта; я болельщик, я ответственный слушатель. И в этой роли (которая, как я полагаю, не слишком отличается от твоей роли, уважаемый читатель), в роли обыкновенного любителя музыки, я признаюсь по собственной воле, хоть и без удовольствия.

Прости мне, мой читатель, но я нахожу гораздо больше удовольствия в музыкальных приключениях

Саймона и Гарфункеля или в группе, поющей «Вот идет Мэри», чем во всем том, что пишет теперь множество авангардистов. Все здесь кажется устаревшим: электронная музыка, серийная музыка, — все это уже приобрело затхлый запах академизма. Даже джаз со скрежетом и болью остановился. И тональная музыка временно в небрежении, спящая.

Едва ли эти удручающие мысли рассчитаны на то, чтобы катапультировать изголодавшегося по радостям музыки читателя в плоть этой книги. Если бы я был моим редактором, то выбросил бы вон это вступление и заменил бы его коротким воодушевляющим абзацем. Но я не мой редактор; и я могу только надеяться на то, что он поймет эти мысли именно как фон, побудивший написать эту книгу. Я не стану беспокойно озираться, затерянный в суете бесплодного музыкального пейзажа, и не погружусь в зимнюю спячку в ожидании первой песни жаворонка. Я останусь и громко провозглашу бесконечное разнообразие музыки.

И вот как раз сейчас, дорогой читатель (если ты все еще со мной), ты меня оборвешь. Как можете вы утверждать (ты спросишь, я надеюсь), что существует бесконечное разнообразие музыки и, следовательно, какие-то еще не постигнутые аспекты прекрасного, которые предстоит открыть, если изменения, о которых вы говорите, качественны? Как примирить вашу идею «океана» между музыкой и публикой с этой надеждой?

У меня есть два ответа. Один простой — доказательство от противного. Если бы я поверил в неизменность этого океана, я должен был бы не верить в самое существование музыкального общения — общения психологического; и тогда у меня не было бы желания продолжать жизнь в этом мире. Но я продолжаю жить в нем, и, следовательно, музыкальное общение (тепло, понимание, откровенность) должно существовать. Я хотел бы найти какое-нибудь слово, более удачное, чем «общение»; когда я говорю «музыкальное общение», я подразумеваю нежность, которую мы ощущаем, когда узнаем и разделяем вместе с другим человеческим существом глубокие, не имеющие названия, неуловимые эмоциональные оттенки. Это именно то, о чем композитор говорит в своей музыке: случалось ли это когда-нибудь с вами? Испытывали ли вы тот же самый настрой, то же самое внутреннее движение, шок, напряжение, разрядку? И когда вы реагируете на музыкальное произведение тем, что оно вам «нравится», это попросту означает, что вы отвечаете композитору «да».

Мой второй ответ будет еще проще, хотя мне понадобится больше слов, чтобы высказать его. Океан — временный; изменения — хотя и качественные, но преходящие. Критический период, в котором мы живем и который, может быть, затянется на много лет, не несет в себе черт, на основе которых можно было бы сделать выводы о музыке будущего. Это момент ожидания перемен.

Высказав веру в то, что музыкальный кризис преходящ по своей природе, я должен теперь сказать, куда и почему приведут изменения. Я думаю, что ключ к ответу на этот вопрос может быть найден в природе самой музыки. Это искусство настолько особое, настолько в корне отличное от других искусств, что мы должны соблюдать величайшую осторожность, чтобы не приписать ему тех ценностей и возможностей, которыми оно не обладает...

Музыка адресуется прямо к чувствам посредством звуков, не имеющих в окружающей жизни никакого предметного соответствия. Единственная реальность, которую могут иметь звуки, это форма, то есть точный путь, которым они могут быть связаны между собой. И под этой формой я могу подразумевать в равной степени мотив из двух нот, или целую фразу, или даже весь второй акт «Тристана».

Отсюда неизбежный вывод. Все формы, которые были нам когда-либо известны, — мотет, фуга или соната — были утверждены в тональности, то есть обладали центром магнетического тонального притяжения. Этот смысл, как я полагаю, заложен в человеческом организме: мы не в состоянии услышать даже два отдельных звука, пусть вне контекста, чтобы немедленно не придать им тонального значения. Каждый из нас может придать им разное тональное значение, но придадим мы его неизбежно. Мы родились с этим и всегда будем такими. И в тот момент, когда композитор пытается «абстрагировать» звуки отрицанием их тональной принадлежности, он покидает мир, где существует общение между людьми. Это невозможно, хотя один бог знает, как старались достичь подобной «абстракции» композиторы за минувшие пятьдесят лет. И свидетельством отчаянной бесплодности их попыток придать смысл своим «стараниям» служит появление электронной музыки, безнотных «инструкций», манипуляций со звуком и всякой прочей всячины.

Я могу допустить, что когда-нибудь будет существовать музыка, напрочь оторванная от тональности. Пусть я не слышу у себя в голове этой музыки; я готов представить себе такую возможность. Но, по-моему, это «когда-нибудь» наступит лишь тогда, когда произойдут фундаментальные изменения в физических законах нашего бытия; быть может, тогда, когда человек оторвется от своей планеты. Мне говорят, что этот процесс уже начался, что, исследуя космос, человек вступил на длинную дорогу к Новому Сознанию, на «дорогу к омеге». И, стало быть, настанет день, когда мы освободимся и от тирании времени, и от диктата тонально-гармонических связей. Может быть. Но о какой «омеге» может идти речь, если мы до сих пор поглощены такой «стариной», как человеческие отношения, идеологическая борьба, если для нас более чем актуальна проблема внутрирасовой розни? Как можем мы мечтать об «омеге», если до сих пор играем в такие «игры», как Вьетнам? Да, мы родились на земле, мы здесь живем, мы плоть от плоти ее. И даже при буйной игре воображения мы не представим себя «освобожденными» от забот планеты.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание