Выпуск № 4 (401) | 1972 - страница 51

Первая часть, главная партия:

Первая часть, ход:

Первая часть, побочная партия:

(При дальнейшей работе над побочной партией прибавлен двухголосный контрапункт четвертями в малой октаве.)

[...] 15 (28) сентября 1908 года я закончил партитуру симфонии. Накануне в дневнике написано:

Еще одна последняя страница —
И кончена симфония моя.

Вид у этой страницы приятный, кружевной, но звучала она (как я услышал позднее) не так тонко, как я мысленно представлял себе.

Я — Мясковскому.
Сонцовка, 15 (28) сентября 1908.

«Дорогой Николай Яковлевич.

Сегодня кончил свою симфонию. Вышла 131 страница (57 + 19 + 55), а музыки на 28 минут, то есть немного больше, чем я хотел. По случаю холеры мы немного запаздываем с приездом. Наши боятся ее и выедут как только она начнет слабеть. Кончили ли Вы свою симфонию? Если нет, то кончайте, если да, то не показывайте, подождите меня. А Лядову и не заикайтесь, потому что смысла нет ему показывать. Глазунов может устроить нам исполнение, а Лядов?.. только изругать! <...>» ⁵⁹.

Из главы 95-й (1908 год)

Все-таки я был доволен, что окончил симфонию. На другой симфонии, G-dur, написанной на шесть лет раньше, при Глиэре, стояло «Первая симфония», а эту я не считал второю, перейдя, видимо, совсем в другой период творчества и творческого языка. Поэтому просто «Симфония», потому что две «Первых симфонии» — это не звучало.

Помимо симфонии и во время ее инструментовки я сочинял кое-что для фортепиано. Вышло две пьесы довольно бурных, из которых одна, по совету Нувеля и Каратыгина, была осенью названа «Отчаяньем», потому что, по их мнению, пьеса соответствовала именно этому названию. Во время исполнения другой Нувель подпрыгивал и кричал:

— Да это наваждение какое-то!

Так ее и назвали: «Наваждение», причем возник долгий спор, надо ли писать наваждение или навождение. Через О казалось естественным, но у Достоевского нашли через А. Нувель еще разыскал где-то, что это слово происходило от старинного глагола «ва́дити», откуда повадка и наваждение. Вписали в рукопись «Наваждение», находя, что такое название звучит и выглядит более оригинально. Но также выяснилось, что оно, как типичное русское слово, на французский язык непереводимо. Надо было включить какую-нибудь чертовщину, поскольку после «Mephisto-Walzer» Листа и «Роêmе satanique» Скрябина в фортепианной литературе чертовщина оказалась в моде. Так и назвали «Suggestion diabolique».

Из главы 96-й (1908 год)

В сентябре 1908 года по возвращении в Петербург у меня было два для меня важных музыкальных дела: показать симфонию Глазунову и уломать его, чтобы ее «попробовали» в оркестре. «Попробовали» — это было специальное выражение, и звучало оно магически. Еще бы, что за радость для начинающего композитора услышать в оркестре свою вещь, хотя бы и не принятую еще для кон-

цертного исполнения! Вторым музыкальным делом было наше поступление в класс формы. Гармонию, контрапункт, фугу, которым нас учили до сих пор, мы, наконец, выучили и должны были поступить в класс свободного сочинения. Раньше трем годам, уходившим на собственно теорию, то есть на гармонию, контрапункт и фугу, соответствовала вторая половина обучения композиции, именно три года «свободного сочинения». Теперь же композиторов делили на: 1) сочиняющих композиторов, притом имеющих профессора, могущего с пользою взять их и чему-нибудь научить, и 2) на несочиняющих или сочиняющих так, что все равно их ничему не научишь. Таковыми считал нас Лядов, в ведение которого переходил с этого года класс свободного сочинения.

Я все же счел нужным убедительно поговорить с Лядовым, прося его принять меня в свой класс свободного сочинения.

— Но чему я буду учить вас? — спросил Лядов. — Вы пишете такие вещи, что если я что-нибудь и посоветую вам, это все равно ни к чему не приведет.

— То есть вы находите, что я на ложном пути. Но именно тут-то и надлежит помочь мне выбраться на правильный [путь], вместо того чтобы говорить: вы сбились с пути, следовательно, уходите.

Я был очень доволен, что выдумал такой довод. Как будто он все-таки сломил возражения Лядова. Лядов еще посопротивлялся некоторое время, наконец сказал:

— Ну, попробуем несколько уроков. Но я уверен, из этого ничего не выйдет.

Уроков было только два, затем Лядов «заболел», то есть пропустил урок-другой под благовидным предлогом, а затем занятия как-то сами собой прекратились, Я более не настаивал, к тому же начал свои занятия Витоль, преподававший форму. Витоль был довольно известный латышский композитор. Он дружил с Глазуновым и Лядовым и держался их школы. Лицо широкое, добродушное, обросшее блондинистой рыжеватой бородкой, на лбу огромная лысина, воротничок повязан вместо галстука белым платочком, по-видимому, для придания себе артистического вида. Самою форму он объяснял редко, иногда вовсе не объяснял.

— Вы все знаете вторую форму рондо, — говорил он; — а если кто-либо не уверен, то посмотрите анданте такой-то сонаты Бетховена.

Если же форма была посложнее, то приносил с собою в класс том бетховенских сонат и тут же объяснял по выбранному примеру. Он не был так придирчив, как Лядов, но зато просто пропускал мимо ушей то, что написано было новым языком. Бывало, сыграешь ему работу посложнее, он кладет себе ладонь на широкий и облысевший лоб и делает большую паузу.

— Разрешите сыграть еще раз? — спрашиваешь у него.

Витоль оживляется и отвечает:

— О нет, благодарю вас. В этом нет надобности. [...]

Из главы 97-й (1908 год)

Между тем Мясковский, окончив свою симфонию, партитуру которой он писал карандашом, а потом начисто обводил чернилами, не стал дожидаться моего приезда из Сонцовки и показал ее Глазунову. Глазунов одобрил симфонию и предложил Мясковскому зайти к нему пару раз затем, чтобы познакомиться внимательно и посоветовать в ней то, что покажется желательным. Я сначала почувствовал себя обиженным на Мясковского: вместе мы задумали написать по симфонии, сочиняли одновременно, хотя и в разных концах земного шара, делясь все время впечатлениями и темами — и вдруг на финише Мясковский ушел вперед и показал ее Глазунову до моего возвращения в Петербург.

Мясковский ответил просто:

— Ну, что вы от меня хотите! Вы прекрасно сыграете вашу симфонию, а я с трудом буду ковылять в моей. У вас большое преимущество, и мне, чтобы уравнять шансы, приходилось сыграть ее до вашего появления из Сонцовки, тем более что Глазунов, пока сезон не начался, и свободней и внимательнее.

Я не совсем удовлетворился его объяснением, оно все-таки разрушало летние иллюзии, но прекратил дальнейшие разговоры на эту тему и стал пытаться выудить Глазунова, чтобы показать ему с моей стороны. Сохранилась коротенькая писулька Мясковскому от меня: «Ждал Вас 29 минут, — больно уж Вы засиделись у Глазунова. Хотелось узнать, как Вы, и поговорить, как я» ⁶⁰. То есть: как принял Глазунов Мясковского, и как должен я действовать, чтобы меня принял Глазунов.

Пользование телефоном в то время было мало распространено в Петербурге. Я забрал партитуру и поехал к Глазунову на квартиру позади Казанского собора. Мне сказали, что его нет дома. Я поехал на следующий день. На этот раз сказали, что он на даче. Я поехал в третий раз, словом, оказался упорным и навязчивым. Наконец удалось его увидеть и попросить вежливо и почтительно, чтобы он по-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Из главы 95-й (1908 год)

Из главы 96-й (1908 год)

Из главы 97-й (1908 год)

Содержание