Выпуск № 4 (401) | 1972 - страница 50

На этом наши отношения отложились до осени.

Из главы 91-й (1908 год)

По пути на Кавказ из вагона я отправил Мясковскому довольно неряшливо написанное письмо, потому что поезд прыгал, бумага прыгала, но я тоже прыгал от хорошо сданного экзамена и интересной поездки в новую страну.

Ст. Зверево. 20 мая (2 июня ) 1908.

«Дорогой Николай Яковлевич,

очень жаль, что так случилось, что мы еще раз не повидались и расстались бог весть как.

Об экзамене не могу сообщить ничего особенного, так как после моей просьбы они смилостивились и проверили мою фугу раньше, после чего я немедленно удрал на поезд. <...> Знаю только одну свою отметку, а этого мне мало. Очень, очень извиняюсь, что не могу сообщить отметки Саминского. <...> Непременно присылайте свои сочинения (заказной бандеролью). Я со своей стороны не заставлю себя ждать. Придумал тему для симфонии ⁵¹. <Первую тему для Andante.> Как Ваша? Непременно пишите ее, а не поганый квартет. <В те времена я любил симфонии и сонаты, к квартетной же музыке относился прохладно.> Желаю Вам всего хорошего, жду в Сухум письмо и еще раз, дорогой Николай Яковлевич, извиняюсь, что не могу сообщить саминскую отметку» ⁵³.

Замечание про Лазаря Саминского возникло вследствие продолжавшихся неважных отношений между ним и мною, а последние в свою очередь от ревности к Мясковскому. [...]

Второе письмо Мясковскому было уже из Сухума.

Сухум. 31 мая (4 июня) 1908.

«Многообожаемый Николай Яковлевич.

По скудным сведениям, кои я имею из Петербурга, могу сообщить Вам, что Вы получили 5, а я 4¹/₂. Вообще же, кажется, весь класс отличился и сдал экзамен прекрасно. Что касается формы, то я попробовал молвить полслова с Глазуновым, но тот довольно безапелляционно сказал, что теперь, окончив фугу, переходят на форму, кую проходят весьма подробно. Я это знал и раньше, но, вероятно, придется-таки ее проходить.

Как Ваше здравие? Мерзнете, пишете? А у нас здесь адское пекло, так что целый день дома сидим. Я тоже ничего не делаю, только с радостью учу Концерт Корсакова, посвящая ему до двух часов в день. Здесь великолепный "Бехштейн". На нем очень хорошо исполнять Вагнера, но сочинять нет никакой возможности, — черт его знает, почему. Поэтому симфонию уже откладываю до деревни, хотя и очень хочется сочинять.

Хорошо делаете, что улегчаете свои сонаты, только, пожалуйста, присылайте кого-нибудь: ну, не будет фортепьяшек, пришлите романс» ⁵³.

Из главы 93-й (1908 год)

Около 20 июня нового стиля тетя Таня собралась обратно в Петербург, потому что срок ее отпуска истекал. Мать отпустила и меня с нею, ибо я направлялся в Сонцовку. Сама она осталась погостить еще у Олечки ⁵⁴. До сих пор я считался «небольшим мальчиком» и в опасные путешествия, как на пароходе или по железной дороге, меня одного не отпускали. С тетей Таней мы благополучно доехали до Ростова и там расстались: она села в поезд на Петербург, я — в другой, который и привез меня на станцию Желанную, в двадцати трех километрах от Сонцовки, где меня встретил фаэтон, запряженный четверкой, но весьма старый на вид, и кучер Иван, говоривший, что «наступили жароты». Мы поехали по широченной дороге, называвшейся «скотопрогонной», так объяснил мне в Сонцовке отец, поджидавший меня и уже скучавший в одиночестве.

Мое первое самостоятельное путешествие было омрачено известием о кончине Римского-Корсакова. Купив на станции столичные газеты, я прочел о его похоронах ⁵⁵ и был глубоко опечален: что-то защемило в сердце. Музыку Римского-Корсакова я очень любил, особенно «Китеж», «Садко», «Снегурочку», Концерт для фортепиано, «Испанское каприччио», «Шехеразаду», «Сказку». Лично с ним мне сблизиться не пришлось: в классе было множество учеников, из которых он меня не выделял. В последний раз я видел его, кажется, в мае, в консерватории: он только что вернулся из Франции, куда ездил, кажется, на постановку «Снегурочки», стоял с кем-то в коридоре и оживленно рассказывал, по-видимому, про блестящий прием, сделанный ему в Париже ⁵⁶. Лицо его было сияющее и красивое... да, красивое или, вернее, живописное. В дневнике у меня записано: «я любовался им и думал — вот он, человек, достигший настоящего успеха и славы!»

Незадолго перед тем Черепнин рассказывал:

— Когда французский оркестр репетировал «Снегурочку» в Париже (или в Монте-

Карло), то оркестровым музыкантам до того нравился праздник в заповедном лесу, когда Лель ведет Купаву к Берендею и целует ее под звуки чудесной мелодии, что они при втором проведении мелодии вдруг сложили свои инструменты и запели ее. Это был поистине волнующий момент.

Мне хотелось почтить кончину Римского-Корсакова, сочинив какую-нибудь пьесу. Осенью действительно в концертах Зилоти исполнялась пьеса Штейнберга «Памяти Римского-Корсакова», а в концертах Беляева — Лядова и, кажется, Глазунова ⁵⁷, но все это было неярко и незначительно. Мне представился мой план в виде какого-то драматического начала, а затем выступала мягкая и очаровательная тема Римского-Корсакова из его «Сказки», как бы характеризующая его самого:

и вновь сменялась драматической музыкой, с которой начинается траурный отрывок.

План, может быть, не плох, но, к сожалению, никогда выполнен не был.

Из главы 94-й (1908 год)

Я вернулся в Сонцовку в двадцатых числах июня — время года, когда она тепла и зелена. После Петербурга и Кавказа старая Сонцовка была приятна тем более, что это было первое лето без общеобразовательных зубрежек. Правда, отец все-таки занимался со мною некоторыми предметами, например, математикой и историей, находя, что в консерватории их проходили недостаточно, [но было] вдоволь времени, чтобы приступить к сочинению симфонии, то есть к выполнению плана, намеченного с Мясковским. «Ундину» я бросил, она писалась слишком долго, в тот период, когда постепенно менялся мой стиль: не хотелось продолжать, да и то, что было в ней лирического, слушатели не оценили. Но написать симфонию... это казалось мне совсем увлекательным, тем более что форма не пугала меня, я уже написал немало сонат. Хуже выходило с инструментовкой — тройка на экзамене и неловкое ощущение, когда садился писать партитуру, но Черепнин говорил как-то:

— Вы легко сочиняете. Так пишите каждый год по пьесе для оркестра, и через несколько лет вы овладеете инструментовкой, причем выработаете свой собственный стиль. Это выйдет поинтересней, чем выучить на зубок тома инструментовки Геварта или даже Римского-Корсакова и привыкнуть инструментовать не так, как сам выдумал, а так, как учат.

Я не то чтобы подчинился этому совету, но он запал мне куда-то, и я поступил так, как рекомендовал мне Черепнин. Писать оркестровые вещи меня тянуло, хотя и обидно было, что я не мог свободно обращаться с оркестром. Но «он сидит и пишет партитуру» — это звучало почти волшебно!

Вскоре по возвращении в Сонцовку я принялся за симфонию. Главная партия и ход сочинялись легко, с побочной партией я повозился, так как хотел сделать ее позначительней, для второй части, то есть для Andante, имелся материал, сочиненный в Петербурге весною. Тут меня поразило письмо от Мясковского: он уже наоркестровал более ста страниц партитуры, а раз он так подвинул оркестровку, значит музыка симфонии была сочинена почти полностью.

Я — Мясковскому.
Сонцовка, 27 июня (10 июля) 1908.

«Дорогой Николай Яковлевич.

Вы меня прямо озадачили своими 120-ю страницами. Я всего полторы недели, как вернулся сюда и написал пока до половины побочной партии. Время терпит, сочиняю медленно, всласть, даже, пожалуй, чересчур лениво.

Меня очень печалят Ваши, как Вы пишете, длинноты и 120 страниц. Ведь что может быть хуже длинной симфонии? По-моему, идеал величины симфонии — двадцать, максимум тридцать минут, и свою стараюсь писать елико возможно сжатей: всякие мало-мальские разглагольствования крещу карандашом самым беспощадным образом.

Пишу по возможности просто, инструментовка тоже, вероятно, будет простая, — одним словом, — шаг назад во всех отношениях <я боялся Глазунова>, но я очень доволен. Посылаю Вам кусочки главной, побочной партий и хода, которые, замечу, звучат в этой редакции ниже всякой критики, так что Вы что-нибудь, пожалуйста, подыгрывайте, да напишите, не своровано ли что. <...>

Жду от Вас слуху и духу.

Ваш С. Прокофьев» ⁵⁸.

Первая часть. Вступление:

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Из главы 91-й (1908 год)

Из главы 93-й (1908 год)

Из главы 94-й (1908 год)

Содержание