Выпуск № 1 (398) | 1972 - страница 52

патриотическая песня о России. В есенинской лирике надо показать любовь к красоте родной земли. Песня Есенина о Родине — это песня и о тех ослепших рязанцах, это и моя песня... Лучшее в Есенине пришло из русской песни, из русской сказки».

Последние слова подсказали музыкальное решение: «Сказки старой бабушки» С. Прокофьева стали музыкальной основой композиции. Теплота, проникновенность этих пьес с поразительной естественностью связались с лирикой Есенина. Вот один из фрагментов композиции: Яхонтов сидит в кресле, склонив голову на скрещенные руки, лежащие на спинке кресла. Произносит строки из стихотворения «Сестре Шуре»:

«Ты запой мне ту песню, что прежде
Напевала нам старая мать.
Не жалея о сгибшей надежде,
Я сумею тебе подпевать».

Звучит задушевная, неприхотливая мелодия Прокофьева, ставшая песней любимой сестры поэта.

Замысел композиции ярче всего реализовался в финале. После строк «Любя твой день и ночи темноту, тебе, о Родина, сложил я песню ту», — Яхонтов напевал стихи на мотив, придуманный им самим:

«Свет луны, таинственный и длинный,
Плачут вербы, шепчут тополя.
Но никто под окрик журавлиный
Не разлюбит отчие поля».

И от последнего звука напева вновь переходит к чтению во всю мощь своего несравненного голоса:

«Гой ты, Русь моя родная,
Хаты — в ризах, образа...
Не видать конца и края —
Только синь сосет глаза.

..................................................

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою».

Последние слова он произносит мягко, тихо. Из этих слов вырастала величественно-спокойная, широкая музыка Des-dur’ного «Музыкального момента» Рахманинова. И в тональности отзвучавшей музыки звучал голос Яхонтова:

«Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким “Русь”».

Первыми слушателями есенинской композиции были зенитчики одной из частей Ленинградского фронта. Их одобрение по-особому радовало Владимира Николаевича.

...По возвращении в Москву артист уже целиком был поглощен новой работой. Шла лихорадочная подготовка к показу моноспектакля «Горе от ума», посвященного 150-летию со дня рождения Грибоедова.

«Мимолетности», «Сарказмы» и другие ранние опусы Прокофьева звучали на протяжении всего спектакля. «Музыка Прокофьева, — говорит Яхонтов, — давала мне театр, свет, занавес, атмосферу того мира, в который я входил с автором. Она помогала мне облекать в плоть мое актерское намерение».

Спокойная, мягко стилизованная музыка одного из гавотов выполняла роль вступления: «Утро в благополучном доме Фамусовых». Отрывки из «Сарказмов» служили музыкальными характеристиками действующих лиц. «Мимолетность» № 2, острая грусть которой соответствовала пронизанному горечью душевному миру Чацкого, стала лейттемой главного героя. В финале после слов «Карету мне, карету!», произносимых с предельной печалью, Яхонтов — Чацкий — в ритме и настроении музыкальной темы — медленно проходит по сцене. В одной руке цилиндр, в другой — дорожный плед, тянущийся по полу, создающий впечатление безрадостной серой дороги; дойдя до кресла-«кареты», Яхонтов, надев цилиндр, садится в кресло и долго слушает музыку, в которой запечатлены скорбь прощания, безграничное одиночество...

Так завершался спектакль, премьера которого состоялась в начале мая 1945 года.

Запомнился концерт 7 мая. Это время было особым. С минуты на минуту ждали сообщения об окончании войны, о полной победе над фашизмом. Присутствовавшие в тот вечер в зале оказались

свидетелями яхонтовской импровизации, поражавшей своей неожиданностью и злободневностью, напоминавшей незабываемый экспромт на улице фронтового Ленинграда.

После окончания «Горя от ума» актер, как обычно, очень щедро бисировал. Публика не унималась, продолжала его вызывать, и тогда неожиданно, наклонившись ко мне, сидевшей за роялем, Яхонтов тихо сказал: «Пожалуйста, вспомните любой отрывок из любого вальса Штрауса». По каким-то неизученным законам артистический контакт на эстраде достигает высшего предела. И я, как загипнотизированная, играю годами не игранный и, казалось, напрочь забытый вальс «Весенние голоса». Яхонтов медленно достает газету «Правда» и на фоне этой музыки читает очерк фронтового корреспондента о том, как только что с жестокими боями вошедшие в Вену бойцы Советской Армии танцуют вальс с австрийскими девушками, танцуют под свой оркестр, прошедший все трудные военные дороги. С завершающей каденцией музыки Штрауса Яхонтов заключает фронтовой очерк его названием: «Сказки... венского... леса...» Трудно передать восторг аудитории!

Владимир Николаевич ждал отзыва в печати на свои новые работы. Рецензии не появлялось, это очень его огорчало. «Хорошо бы, — говорил он, — завести чемодан, в который складывать все ранее полученные похвалы, а в трудную минуту раскрывать его и читать отпущенные тебе хорошие слова. Легче будет жить». Чувство огорчения, беспокойства болезненно нагнеталось. Неумолимо приближался тяжелый недуг. Однако творческая работа артиста не прерывалась. Продолжалась шлифовка композиции, начатой еще до войны, — «Дружба Маркса и Энгельса». Продолжалась активная концертная деятельность. Гастроли в Киеве были прерваны срочным вызовом в Москву для участия в дикторской группе на Красной площади в день Парада Победы. Владимир Николаевич был несказанно обрадован: «Яхонтов нужен, Яхонтов не забыт!» — говорил он. В параде войск-победителей он надеялся увидеть танк «Владимир Маяковский», построенный на его средства.

Бодрый, радостный, «прежний» Яхонтов вернулся в Москву. Казалось, что болезнь отступила. Но очень скоро, катастрофически скоро наступило ухудшение.

Запомнился концерт в Доме ученых, прошедший с каким-то особенным успехом. Очень много и охотно читал Владимир Николаевич «на бис». После великолепного исполнения стихотворения Маяковского «Хорошее отношение к лошадям» он в полном изнеможении пришел за кулисы. Близкие ему люди, с волнением следившие за выступлением уже тяжело больного артиста, уговаривали его не читать больше. Он печально согласился: «Да, упала лошадь, лошадь упала...»

Это был его последний концерт.

В памяти всех, кто слышал артиста, остался живой образ талантливого, щедрого, ищущего художника. А тем, кому не довелось его слышать, пусть эти воспоминания помогут хоть частично воссоздать черты неповторимого облика Владимира Николаевича Яхонтова.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание