Произведению предстоит, мне кажется, большая концертная жизнь.

...Партитура Третьей симфонии, этого яркого и во многом знаменательного «предполья» зрелого симфонизма Чайковского, была прочтена оркестром с верным пониманием ведущей идеи произведения, в отдельных эпизодах — с проникающей психологической убедительностью. Артистам удалось распознать за внешне сюитным складом сочинения целостность его симфонической концепции. В этом — существенное, если не решающее при восприятии Третьей симфонии, достоинство исполнения.

Ярко, с ощущением динамической перспективы были переданы длительные экспрессивные нагнетания, хорошо была услышана драматургия полифонических контрастов — например в экспозиции и разработке первой части. Здесь же, кстати, привлекло внимание гибкое, эмоционально выверенное перерождение вступительного marcia funebre в победный F-dur’ный марш главной партии. Правда, в интонировании последнего смущала некая механистическая прямолинейность (а во вступлении, кроме того, и весьма вялая звучность валторн).

Вторая часть показалась излишне размеренной, что до некоторой степени «снизило» атмосферу грациозного лиризма и ненавязчивой доверительности вальса «alla toresca». Между тем само стремление дирижера к структурной определенности исключило ту интимно-салонную расслабленность, к которой могла бы предрасположить музыка. Аналогично и в пятой части симфонии своеобразный агогический ригоризм способствовал внутренней сдержанности, столь подобающей блестящему полонезу. Здесь выявилась также важная содержательная связь с победной маршевой темой первой части.

Чуткое слышание глубоко личной песенно-речевой интонации Чайковского выказал оркестр Кондрашина в третьей части — этом волнующем элегическом признании.

Не может не порадовать инициатива оркестра и его руководителя в обращении к Третьей симфонии Чайковского: она, как писал Б. Асафьев еще полвека назад, «заслуживает воскрешения от напрасного длительного забвения».

Резко отличные произведения, разные жанрово-выразительные сферы, совершенно непохожие эмоциональные «ситуации»... У слушателей, при всех возможных частных несогласиях с той или иной трактовкой, все это не могло не вызвать чувства живого приобщения к художественной правде. А это, как известно, и есть задача искусства.

Д. Фришман

*

В Большом зале консерватории состоялась премьера нового сочинения К. Хачатуряна — оратории «Миг истории». В исполнении приняли участие Большой симфонический оркестр Всесоюзного радио и телевидения, Государственная республиканская академическая Русская хоровая капелла (руководитель А. Юрлов), чтец Г. Сорокин.
После концерта: К. Хачатурян, Ф. Мансуров и Г. Сорокин

*

Две премьеры Р. Бунина

Из произведений, прозвучавших в прошедшем сезоне, большое впечатление произвела Седьмая симфония Бунина — сочинение высоких художественных достоинств. С каждой новой работой Бунина растет признание этого талантливого художника. Мне же они доставляют особую радость.

Для творческого мышления композитора характерно оригинальное претворение русской народной интонации. Не пользуясь фольклорными цитатами, Бунин создает органичный стилевой сплав, в котором национальное начало преломляется сквозь призму личного восприятия. Так, несмотря на то, что весь тематический материал

симфонии, исключая, пожалуй, четвертую часть (Allegretto, g-moll), пронизан русским былинным мелосом, трудно определить — да и надо ли? — его сходство с какими-то конкретными народными образцами.

Музыкальная ткань симфонии насыщена полифоническими приемами развития. Однако все это для композитора — лишь средство, способствующее более полному выявлению народного характера. Темы симфонии, как правило, состоят из нескольких «зерен», заключающих в себе возможность интенсивной полифонической разработки. В свою очередь, каждое из них как бы «привязано» к определенному оркестровому тембру, что приводит к неповторимой индивидуализации всех тем. Р. Бунину присуще настоящее и тонкое чутье оркестра.

Зрелый художник, Бунин нашел свое драматургическое решение сонатно-симфонического цикла. Пять небольших частей выстраиваются в три крупных раздела, соответствующих главным этапам музыкального развития. В тесно слитых друг с другом первой и второй частях экспонируются основные образы. Следующие части, особенно четвертая, уводят в жанровую сферу: это картины природы, русской старины; возникает пестрая вереница настроений, которая логически завершается строгой и возвышенной хоральной темой финала — кульминацией всего цикла.

Говоря в заключение об истоках музыки Бунина, мы должны вспомнить Бородина, Мусоргского, Чайковского, причем, речь идет не о каких-то влияниях в области тематизма инструментовки, драматургии, а, скорее, об общей направленности эстетических поисков автора.

Хочется с удовлетворением отметить высокое профессиональное мастерство оркестра Московской государственной филармонии и новое успешное выступление Рудольфа Баршая в качестве дирижера большого симфонического коллектива.

Б. Чайковский

*

В этом же сезоне Московский камерный оркестр под управлением Р. Баршая исполнил Восьмую симфонию Р. Бунина. Артисты в полной мере раскрыли основные качества сочинения — его глубокую поэтичность, какую-то очень «личную» камерность и в то же время широту и объемность художнического мировосприятия. Вообще обращает на себя внимание равновесие (чтобы не сказать — единство) объективного и субъективного в авторской концепции. Уже первая, медленная часть сочетает в себе красивую картинность, звукопись, быть может, бескрайних степных просторов (невольно напрашивается сравнение с первой частью Седьмой симфонии С. Прокофьева) и элегическую созерцательность, то есть начало собственно «настроенческое». Последнее поддержано еще и своеобразной декламационностью, вытекающей не столько из мелодического строя музыки, сколько из ее структурных особенностей. В самом деле, небольшая по размерам первая часть практически состоит из ряда «периодов», которые вариационно развивают основное тематическое зерно, почти всякий раз оканчиваясь характерной «итоговой» интонацией.. Такая структурная малоподвижность потребовала от исполнителей весьма тонкой нюансировки в передаче динамических и в особенности тембровых контрастов. Композитор выбрал интересный состав, включив в партитуру партии челесты и batteria, тем самым разнообразив свою тембровую палитру, и нашел здесь немало колоритных звучаний. Коллектив сумел тщательнейшим образом воспроизвести всю эту непростую тембровую драматургию, воспроизвести не формально, а артистически, наполнив сочинение живым и сильным, если можно так сказать, оркестровым дыханием.

Вторая часть симфонии переносит нас в мир «шостаковичевской токкатности», жесткой, злой, иногда трагичной и главное — всегда действенной. Да и само соотношение частей связано, быть может, со знаменитым Восьмым квартетом Д. Шостаковича. Примечателен типично русский мелодический строй части. Токкатная энергия — лишь драматургический «переключатель» в напряженную, сумрачную вихревую образную сферу.

Третья часть — развернутое лирическое интермеццо, некое отступление монологического характера, как бы «слово от автора». Слышится в ней что-то и от marcia funebre. Пусть это субъективная слушательская ассоциация, но начальный мотив отчасти напоминает о Второй фортепианной прелюдии Шопена. Только характерный маршевый мелодический пунктир у Шопена итожит фразу, здесь же — начинает ее, ритмически «раскачивает». Глубоко личностная манера высказывания обусловливает известную прозрачность партитуры, обилие сольных эпизодов, диалогов между инструментами и т. д. Все это позволило еще раз убедиться, что в коллективе Баршая каждый оркестрант и по мастерству и по роли своей, да, видимо, и по артистическому «самоощущению» — не только участник ансамбля, но и полноценный солист.

Эпизод Allegro в третьей части, напоминая по характеру токкатность второй, типом движения предвосхищает финал.

Вообще составные бунинского цикла — при отсутствии прямых тематических связей —

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Д. Фришман

*

*

Две премьеры Р. Бунина

Б. Чайковский

*

Содержание