Выпуск № 8 (393) | 1971 - страница 30

Сцена из спектакля. В центре Адам — В. Гуляев

жеству младенцев, засовывает себе в рот большой палец своей собственной ноги.

Природа комедийного эффекта очень проста — взрослый, атлетически сложенный юноша ведет себя как впервые встающий на нетвердые ножки младенец. Вкус и юмор балетмейстеров и актеров делают эти эпизоды изящными. Пластический «лепет», танцевальная «картавость», детские «придыхания» в движениях вызывают в зале сочувственную и добрую улыбку.

Адам абсолютно простодушен и непосредствен, он весь поглощен познанием мира, растворен в нем; его любознательность не знает предела, с разинутым от удивления ртом устремляется он к различным предметам, познает новые явления. Его очень легко сбить с толку, обучить дурным манерам. И когда Черт показывает ему обольстительную Чертовку, он совсем обалдевает и теряет с таким трудом обретенный облик человеческий. Доброму Богу стоит немалых трудов вернуть Адама на стезю добродетели.

Ева совсем иная. Это венец творения. Родившись, она сразу же чувствует себя хозяйкой мира, самое великое и прекрасное чудо в котором — она сама. Ева кажется самоуглубленной и чуточку таинственной: едва появившись на свет, она уже ждет — что предложит ей этот мир. Она не будет несуразно тянуть ногу в рот. Ева рассматривает ее сосредоточенно, уважительно, как нечто диковинное, достойное восхищения. Ева не торопится войти в мир; полная женственного достоинства, она терпеливо ждет, чтобы этот мир заметил и оценил ее. Она уверена, что кто-то должен ей служить, охранять и защищать.

Сотворив Адама и Еву, Бог, по всей видимости, рассчитывал отдохнуть, насладиться делом рук своих. Но не тут-то было. С появлением людей в его сердце возникают самые нежные отцовские чувства. Если раньше Бог был одержим страстью творчества, созидания, строительства, то теперь он обуян страстью отцовства. Он буквально трясется над Адамой и Евой; их проказы, непослушание, излишняя любознательность приводят его в полное отчаяние.

Черт соблазняет Адама и Еву запретным плодом. Они тянутся к яблоку и... попадают в объятия друг друга. Происходит новое чудо — в сердцах Адама и Евы возникает доселе неведомое и непонятное чувство: дети превращаются в мужчину и женщину, которых неодолимо влечет друг к другу. Постановщики спектакля всячески подчеркивают — и в либретто, и на сцене — что Черт не имеет никакого отношения к пробуждению чувства любви, что Адам и Ева заинтересовались друг другом вовсе не потому, что вкусили запретного плода с яблони, посаженной Чертом. Черт — носитель зла, разрушения, коварства. Поэтому он не может быть причастен к возникновению высокого чувства любви, которое будет воспето затем в певучих, лирических дуэтах.

И действительно: сколько может длиться райское благоденствие, идиллическое существование

Адама и Евы в раю, это «золотое детство»? Человек прекрасен своими страстями, сомнениями, борениями, своим стремлением к познанию добра и зла. Поэтому упрямые усилия Черта растревожить, разрушить хрустальную ясность райского «детского сада», с ангельскими играми и хороводами типа «испекли мы каравай», вызывают улыбку, а не возмущение.

И здесь возникает одно из основных противоречий спектакля — нам всячески внушают, что Черт страшен, коварен и зол, но, вписавшись в добродушно-ироническую атмосферу первых двух актов, Черт с Чертовкой не могут вызвать серьезных опасений. Собственно говоря, никакого противоречия и не было бы, если бы спектакль кончался изгнанием из рая, то есть оставался бы в рамках иронической сказки на библейские мотивы. Но с момента ухода Адама и Евы из рая действие переключается совсем в иную тональность, происходит резкая трансформация жанра в некую область философских обобщений.

Лишенные божественной «опеки», люди сами должны теперь отстаивать свою любовь и счастье. Черт превращается в Демона, стремящегося к уничтожению всего живого. Хаос чудовищной катастрофы разъединяет Адама и Еву, им грозит гибель. На смену лирике приходит трагическое напряжение; люди обретают в борьбе мужество, волю, способность к самопожертвованию.

...Возникает — словно разорванное каким-то страшным взрывом — изображение Монны Лизы (намек на гибель цивилизации?), медленно опускается серая пелена (может быть, облако атомной пыли?). Очнувшись, Адам и Ева медленно поднимаются, в танце они постепенно побеждают горечь трагических потрясений. Этот интересный большой дуэт Адама и Евы — одно из сильных впечатлений спектакля. Но здесь явно мешает присутствие Черта и Чертовки, танец которых, по существу, мельчит тему, кажется ненужным и суетливым, никак не соединяется в единое полифоническое целое с пластикой Адама и Евы. Трудно поверить в то, что Черт служит носителем мирового зла, виновником всех бед и катастроф, грозящих человечеству. Злая суета Черта и Чертовки слишком наивно обозначает источник горя и ужасов, обрушившихся на земле на Адама и Еву. И непонятно, почему Бог остался в раю, а Черт не удалился в свою преисподнюю, увязавшись за людьми и затеяв на земле «возню», которую невозможно воспринять всерьез из-за того, что мы к этому совсем не подготовлены всем предыдущим ходом спектакля.

Мысль балета была бы куда яснее, если бы люди, выйдя за ворота рая, остались бы на земле одни и сами — без помощи Бога и без козней Черта — решали свою судьбу, боролись за любовь и счастье. Можно спорить о возможности существования в одном спектакле двух жанровых решений, но во всех случаях их контраст должен быть обозначен четко и безоговорочно. Добрая шутка может естественно вырасти в серьезное философское размышление о судьбах мира и человечества. Но присутствие персонажей, которых мы уже привыкли воспринимать комедийно, снижает глубину этих размышлений, мельчит смысл танцевально-пластических обобщений.

Видимо, ощущая неестественность возникающего в спектакле водораздела, авторы предупреждают в либретто, что Черт «окончательно сбросил свою личину мелкого хулигана и повесы. Теперь это страшный, грозный Демон, почувствовавший себя властелином мира, вершителем людских судеб». Но подобной эволюции образа практически не происходит, да, думается, и не может произойти. Если бы балетмейстеры и исполнители уже в первых двух актах показали бы нам за «личиной хулигана и повесы» подлинное «лицо» Черта, заставили бы нас поверить в опасность «дьявольского начала», — это неминуемо разрушило бы столь счастливо найденную в этих актах ироническую, улыбчатую атмосферу. А коль скоро такого не случилось (что, быть может, и к лучшему), нас уже трудно убедить в том, что Черт в третьем акте способен олицетворять силы зла, ненависти и разрушения.

Неточность смыслового решения приводит к тому, что и в чисто хореографическом отношении партии Черта и Чертовки оказываются наименее интересными. Если в целом пластика спектакля пленяет своей новизной и свежестью, то здесь и хореографы, и художник наиболее традиционны. Ассоциации с чем-то уже виденным вызывает адская вакханалия — довольно банальный балетный шабаш. И не случайно один исполнитель партии Черта — В. Бударин по сути дела безлик, нейтрален, а другой — В. Панов прибегает к грубоватым пародийным приемам (в духе балетного «капустника»). Создается ощущение, что актер довольно лихо вышучивает балетные штампы, оставаясь мелким бесом из ярмарочного балагана.

Пожалуй, только в этом случае постановщикам, художнику и актерам изменяет вкус. В целом же одно из важнейших достоинств спектакля — мера и такт, умная мягкость иронии, с какой пересказывается библейская легенда. Нигде спектакль не превращается в оскорбительную пародию, в карикатуру, в плоский антирелигиозный плакат. Вот почему в данном балете в принципе возможен переход к философской части, ибо в его первых, комедийных актах есть некая добрая и лукавая мудрость.

Я уже говорил о том, что в спектакле ощущается благотворный воздух настоящей творче-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Сцена из спектакля. В центре Адам — В. Гуляев

Содержание