ся, выходят из-под контроля. А ведь часто именно по pianissimo точнее всего можно судить о мастерстве и тонкости музыканта. Наконец, в скрябинской музыке хотелось бы услышать больше «нерва», без которого прелюдии выпадают из стиля композитора и напоминают скорее чудесную, но спокойную лирику «Песен без слов» Мендельсона.

Ярко, можно сказать, самобытно исполнил пианист «Картинки с выставки». Композиционная цельность сочеталась с убеждающей разнохарактерностью образов, объединенных в пеструю многоликую картину. И сказочный, «Гном», и романтический «Старый замок», и грациозный «Тюильрийский сад», и психологическая зарисовка «Два еврея, богатый и бедный...», и суматошный «Лиможский рынок», и загадочные «Катакомбы» были сыграны с той замечательной, живой образностью, без которой немыслим Мусоргский. Очень приятно отметить, что единство произведения «держалось» не только на рефрене «Прогулка», но и на глубоком ощущении подтекста, столь важного для композитора. Словом, Севидов предстал здесь пианистом больших творческих возможностей: свежесть чувства и новизна мысли оттенялись почти кустодиевской роскошью колорита.

Вообще в исполнении артиста не встретишь «мертвых нот», надуманного схоластического расчета, который, что греха таить, нередко встречается у современной исполнительской молодежи. Пианист ищет свое лицо (не всегда с успехом, но поиск — уже свидетельство таланта). Обращаясь к залу, он говорит с ним искренне, от сердца. Неудачи в интерпретации некоторых произведений, как мы видели, как раз и связаны с чрезмерной эмоциональностью. Очевидно, интеллект пока не сказал своего веского слова в искусстве Севидова...

Артур Морейра-Лима

В Большом зале Московской консерватории состоялся фортепианный вечер бразильского пианиста А. Морейра-Лимы. На вечере прозвучали произведения Прокофьева, Брамса и Шопена.

Программа открылась Второй сонатой Прокофьева. С первых же тактов стало ясно, что Лима стремится трактовать образы сочинения в сказочно-фантастических тонах. Звуки, словно излучая свет, постоянно меняли свою окраску. Интересно, что переходы нюансов от одного к другому были еле заметны, почти неуловимы. Особенно это касалось лирических эпизодов. Надо сказать, что даже в тех местах (например в главной партии), где мы привыкли к доминированию динамического начала, пианист находил убедительную возможность решить исполнительскую задачу колористическими средствами. Пожалуй, у немногих концертантов на практике существует такое по-моцартовски бережное отношение к музыке Прокофьева. В игре Лимы эта тенденция проявляется очень отчетливо, приводя к замечательным результатам.

Вторая часть, Scherzo, дополняет образный мир первой. Пианист подчеркивает это родство частей, играя их как бы подряд (он делает совсем небольшой перерыв, скорее напоминающий luft-паузу). Однако такое решение — оно отнюдь не кажется вычурным — воспринимается вполне естественно.

Andante артист сыграл подчеркнуто классично. Единство темпа, широта дыхания, метрическая уравновешенность — все, чем так богата классическая музыка, радовало слушателей. Тем большее впечатление производили шестнадцатые, внезапно обрывающие плавный характер мелодии и словно предваряющие характер финала. В финале же, будто вырвавшись, наконец, наружу, стремительно проносились образы предыдущих частей, обретая здесь особую свежесть.

Затем пианист исполнил f-moll’ную сонату Брамса. Глубокий пафос сочетается в сонате с яркими эпизодами лирического воспевания природы. Однако суровое, мужественное настроение, особенно весомое в остро-драматической первой части, пронизывает даже самые внешне спокойные, но в то же время внутренне чрезвычайно динамичные Andante и Intermezzo. Если же говорить об общей концепции всего произведения, не лишне, думается, напомнить, что две крайние его части, несмотря на различие материала, несут одну и ту же патетическую мысль, получающую в финале органичное завершение. Морейра-Лима раскрыл всю глубину этой музыки: звучание сонаты, прежде всего в драматических эпизодах, вызывало ассоциации с оркестром. При этом

пианист не пытался подражать тембрам различных инструментов; он находит свой оркестр в рояле, который в руках мастера не уступает по богатству красок симфонической палитре.

В балладной первой части исполнителю удалось очень многое; и главная партия, и «граальская» побочная, и дальнейшее развитие-синтезирование этих тем-образов, приводящее к мужественному F-dur’y...

В Andante, чудесной пасторали, прекрасной была фразировка. Какая-то особенная человечность, «трепетание» звуков, словно обволакивали слушателей.

Scherzo пронеслось на едином дыхании. Подчеркнуто зловеще прозвучал с изломанной мелодикой вальс. Простосердечное трио покорило своей безыскусственностью.

Intermezzo интересно тем, что Брамс сочетает в нем элементы «сталактитной» лирики с цитатой бетховенской темы рока. Морейра-Лима передал сложное содержание музыки, показав себя не чуждым и философскому обобщению.

В финале основная художественная идея, выраженная еще в первой части, вновь проходит как некое утверждение. Такой трактовкой пианист убеждает, что весь цикл он рассматривает как своеобразную систему образно-драматургических доказательств тезиса, провозглашенного в его начальном разделе. Думается, что подобная интерпретация сонаты заслуживает всяческого внимания.

Во втором отделении Морейра-Лима играл Шопена: рядом с b-moll’ным Scherzo прозвучала Баркарола; с двумя мазурками — Полонез-фантазия. От столь разноликой программы слушатели вправе были ожидать и соответственного воплощения. Однако всегда ли пианисту удавалось увлечь аудиторию своим темпераментом, убедить ее? На наш взгляд — нет. Действительно, можно ли играть Шопена с той же непосредственностью, тем же по качеству звуком, что и Брамса? Здесь нужны иные краски. Изящная, словно вытканная из золотых нитей фактура Баркаролы оказалась поглощенной густой педалью «по гармониям», что допускается и часто даже необходимо у Брамса, но чего не хотелось бы слышать у Шопена: ведь существует не только широкий мазок, но и тонкие блики звукового «свето-цвета».

Изысканные гармонии потонули в чрезмерно наполненном звучании рояля. К недостаткам исполнения следует также отнести и преувеличенное, опять-таки, брамсовское ff в кульминационных эпизодах, теряющих от этого свою специфическую выразительность.

Наиболее удалось пианисту b-moll’ное Scherzo. Хотя в нем и ощущалась некоторая грубоватость, особенно заметная в эпизодах forte, многое было сыграно проникновенно, с превосходным вкусом. Убедила свободной фразировкой Ges-dur’ная лирическая тема. То же можно сказать и о середине, где пианист временами буквально покорял звучанием pianissimo.

В исполнении Полонеза-фантазии и двух мазурок проявились общие недостатки, связанные с «не-шопеновским» звучанием инструмента (хотя трактовка а-moll’ной мазурки отмечена большим вкусом и мастерством). Конечно же, перед пианистом стоит еще много неразрешенных творческих задач, но его яркое дарование радует нашу гостеприимную московскую публику.

М. Овчинников

Зарубежные гастролеры

Гармония воплощений

Встречаются, хотя и не часто, такие явления в музыкальном искусстве, писать о которых очень трудно. Прежде всего потому, что, будучи заключены в строгие рамки того или иного жанра, они охватывают столь тонкие грани страстей человеческих, что явлениям этим не сразу подберешь определение. Подобное бывает только тогда, когда человеку, выходящему на подмостки, есть что сказать залу, когда он не просто передатчик, выполняющий все динамические, темповые указания и ремарки композитора, а художник. В этом случае мы, слушатели, всегда испытываем чувство открытия, потому что даже то, что давно знакомо, предстает в совершенно ином свете, вызванное к жизни мастерством и одухотворенным воображе-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Артур Морейра-Лима

М. Овчинников

Зарубежные гастролеры

Гармония воплощений

Содержание