Выпуск № 2 (387) | 1971 - страница 38

Значительное внимание уделяет певец творчеству Георгия Свиридова и Тихона Хренникова — из их сочинений подготовлена специальная концертная программа, неизменно собирающая полный зал.

«Поет Юрий Гуляев...» Без такого анонса не проходит теперь почти ни один праздничный день на радио и телевидении. Сегодня среди любителей музыки, вероятно, уже не найдешь человека, который сразу, с первых же секунд, не узнал бы характерный тембр беспредельно мягкого, наделенного специфической вибрацией голоса: «Поле... Русское поле... Светит луна...»

Все, о чем говорилось до сих пор, — внешние приметы, факты биографии певца. Ими, если угодно, направлялось его развитие, формирование в того артиста, которого мы видим перед собою сегодня.

К некоторым работам Юрия Гуляева стоит присмотреться поближе. Вот записи, сделанные в первые годы артистической деятельности. В их числе выделяется каватина Алеко из оперы Рахманинова. Ярко, напряженно, молодо звучащий голос заслоняет собой «играемый» им характер. В голосе этом столько жизнелюбия, что, несмотря на текст, даже на ясно передаваемую исполнителем взволнованность, истинное содержание остается, по сути дела, завуалированным.

Есть в фонотеке певца и такой же «ранний Елецкий» — настолько красиво звучащий, что благородство души этого персонажа оборачивается едва ли не самолюбованием. Есть теперь и совсем другой Елецкий — тот, что сделан в гораздо более поздние годы и спет много раз в концертах. Те, кто слышал эту арию у Гуляева в концертном зале, знают: непосредственной передаче образа музыкального предшествует сценическая подготовка: лицо артиста превращается в грустно-ироническую «маску», руки спокойно, чуть устало сложены на груди. Всем существом своим этот человек словно излучает глубокую печаль... А через несколько мгновений мы и в звучании гуляевского голоса не столько упиваемся прекрасной кантиленой, мастерством фразировки, отделанными верхними нотами, сколько постигаем задуманный композитором характер. Ни внешние актерские, ни вокально-технические частности не отвлекают от главного — музыки. Репризу певец исполняет еще более сгущая краски. Елецкий у Гуляева — это человек, который смело смотрит в глаза правде. Его страсть безответна, и, зная об этом, он ничего не просит и не ждет. Он просто не может не сказать об этом Лизе — один-единственный раз. Показателен такой маленький пример контроля артиста над собой: Гуляев добивается предельной завершенности в заключительной фразе арии — там, где у Чайковского, как известно, не совпадают смысловое и ритмическое ударения («Я вас люблю»). Здесь, притушив верхнее ми-бемоль, певец подчеркивает последний звук фразы. Это, возможно, менее выгодно для голоса, зато вся фраза дышит неподдельной правдивостью признания, мучительного для человека сдержанного, чурающегося выставлять свои чувства напоказ.

...Фигаро. Ключом к тайне этого образа служит, как и задумано у Россини, знаменитая каватина. У Гуляева она брызжет солнечной радостью прежде всего потому, что светлый лирический тембр его голоса с особенной чуткостью отзывается именно на эту «ноту» жизни. (Возможно также, что каждое исполнение каватины Фигаро, по закону «условного рефлекса», подымает в эмоциональной памяти певца и комплекс воспоминаний, связанных с периодом утверждения веры в себя, победы над преградами, стоявшими на пути Гуляева к оперной карьере.)

Артиста показывали нам в роли Фигаро не только с оперных подмостков. Его сняли на кинопленку¹. Мы видим Фигаро смеющегося, вертящегося волчком, даже приседающего на корточки. (Голос-то, как известно, записан заранее на пленку, можно бы даже кувыркаться!) Но Гуляев, несмотря на сложнейший сценический рисунок, умудряется не впасть в чрезмерность. Его веселые эксцентриады не превращаются в клоунство потому, что, играя жизнелюбие, он чутко слушает вокального дублера — самого себя. А голос с редким артистизмом постигает самое сокровенное в чудесной россиниевской музыкальной «импровизации»; легкость, изящество, остроумие, шутливая насмешливость, преизбыток душевной щедрости — все подвластно жиз-

_________

¹ Вспомним передачу, сделанную Киевской телестудией, — «Три эскиза к портрету певца».

Эскамильо. «Кармен» Бизе Онегин. «Евгений Онегин» Чайковского Ренато. «Бал-маскарад» Верди

нерадостной, жизнедеятельной натуре цирюльника из Севильи.

Эскамильо для исполняющего эти партии артиста — образ, сходный с Фигаро тем, что куплеты тореадора — такой же «ключ» к характеру, как для Фигаро каватина. В соответствии с традицией, Гуляев вкладывает в уста Эскамильо все, «что положено»: удаль, презрение к смерти, жажду славы и любви. Вслед за многими известными исполнителями артист пронизывает куплеты какой-то особенной, словно каждой клеткой его существа излучаемой, энергией уверенности в себе, в своем триумфе. Баловень фортуны — вот что такое, по старой доброй традиции, Эскамильо у Гуляева.

Онегин в интерпретации певца — не совсем обычная баритональная партия. Ее Гуляев многие годы с успехом поет в Киевском театре. Ему приходилось выступать с весьма разными Татьянами. В зависимости от их творческих прочтений частичной трансформации подвергается и трактовка Гуляева. Мне, например, довелось смотреть спектакль, в котором артист подчеркивал в первую очередь чрезвычайную ранимость души своего героя. Онегин казался замкнутым и в то же время порывающимся к откровенности (так, очень горячо, в довольно оживленном, против обыкновения, темпе вел певец беседу с Татьяной в первой картине — «Мой дядя...»). Все объяснение в саду Гуляев выдерживает на эмоциональном подтексте соболезнования героя чувствам влюбленной скромной девушки. Нет, отнюдь не «модного тирана» видит и воплощает здесь артист. Думается, и поныне, исполняя Онегина, Гуляев где-то в глубине души не перестает смотреть на него глазами Ленского, атмосфера чувств которого близка ему с юности. В сцене бала у Лариных «врастание» Онегина — Гуляева в сочувствие Татьяне и Ленскому продолжается. Можно припомнить только одну музыкальную фразу: «Ты не танцуешь. Ленский, Чайльд-Гарольдом стоишь каким-то?»² — она звучит у Гуляева с явным подтекстом: «Давай подадим друг другу руки, право, я пошутил...» Но... вокруг пересуды кумушек, и Онегин взрывается как порох, обнаруживая не только вспыльчивость, но и чрезвычайную незакаленность души житейскими кривотолками...

В картинах дуэли и петербургского бала, в заключительной сцене оперы — всюду ощущается в Онегине — Гуляеве «ленское» начало.

_________

² Спектакль идет в Киеве в великолепном переводе М. Рыльского.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Эскамильо. «Кармен» Бизе Онегин. «Евгений Онегин» Чайковского Ренато. «Бал-маскарад» Верди

Содержание