Выпуск № 5 (378) | 1970 - страница 57

все любим природу, — по крайней мере, мы так об этом говорим. Но есть две природы: та, которая ласкает нас после душного и закопченного бензином и фабриками города, и та, настоящая природа, в которой мы растворяемся морально и физически. Я помню и знаю эту «пригородную» природу, когда после городского асфальта пленяет вид десятка полуиссохших сосен, а небольшая березовая или дубовая роща настраивает нас на «журчащее» состояние.

Но когда попадаешь на настоящую первозданную природу Кавказа (в меньшей степени Крыма), то только тогда проникаешься чувством величайшего упоения и саморастворения. По сравнению с Вами я теперь ничего не значу, как поклонник красоты природы. То, что я видел, я видел преимущественно из окна вагона, автомобиля или самолета. Вы же теперь прикоснулись к ней, обнимали ее. И я только могу завидовать Вам, ибо ни мои силы, ни здоровье уже не позволят мне никогда пойти по Вашему примеру. Да и развращен я удобствами, без которых мне будет трудно. Но природу я люблю и каждый раз, попадая в ее объятия, я клянусь ей в верности, чтобы потом <...> забыть эту клятву и изменять ей с городом, поглощающим силы и нервы.

<...> Я вспоминаю чудесный июльский день 1941 года. Еще Москву не бомбили и мы, компания в четверо приятелей отправились на мою подмосковную дачу во Внуково. Я не стану описывать Вам тоскливый вид опустевшей дачи (семья перед этим эвакуировалась), цветущего сада и великолепного огорода. Все это было в то лето пышным, обещающим богатый урожай, и таким безразлично и тоскливо ненужным <...> Я лег в высокую нескошенную траву, распластался по земле вверх лицом, захватив обеими распростертыми во всю ширину руками охапки травы под самый корень, и глядел в бездонное синее небо, откуда струилась такая нега, такая ласка, такой безмятежный мир и покой, что казалось трагически нелепым, что с этого самого неба можно бросать бомбы на людей, на города, на села. Слезы текли сами собой по моим щекам, и я думал: «Если суждено мне остаться жить после этой страшной войны, если суждено мне когда-нибудь снова увидеть мирную жизнь, то я буду жить около этого сада, около этого огорода, навсегда буду с природой, ибо выше ее нет ничего».

Так я думал.

А когда кончилась война и мое «если» сбылось, я <...> продолжал ту же дурацкую городскую жизнь с ее шумами, запахами, уничтожающими нашу кровь, наши легкие, наше сердце и сознание.

Я нарушил свою клятву и понял, что, обожая природу, я никогда не смогу быть с ней так и столько, сколько требует мое сердце, моя любовь к ней. И мне бесконечно больно, что годы уходят, а я до сих пор не знаю имен птиц, пленяющих меня своими звонкими хорами, названий трав, одуряюще благоухающих вокруг меня, названий насекомых и жучков, неутомимо трудящихся для своей короткой жизни.

Я знаю, что наше искусство, наша музыка и литература страдают многими болезнями именно потому, что мы мало бываем с природой и, в сущности, просто мало ее знаем, до ужаса мало и плохо. А природа ведь является самым мощным возбудителем фантазии и творческого вдохновения. <...>

11 Л. И. Неймарк

Старая Руза, 25 июня 1953 г.

<...> Нового в моем рассказе о себе будет только болезнь, сковывающая мои движения, жизнь, работу и проч[ее]. Болезнь называется эндартериит. Моя правая нога отказывается ходить больше 50–60 шагов, а левая, подражая правой, ведет себя далеко ненормально. Мне запрещено курить, меня лечат пахикарпином, а в дальнейшем предстоит Мацеста. Из всех запретов самый для меня тяжелый — запрет курения. Это меня очень угнетает. Таким образом в благословенную Рузу я на этот раз приехал сумрачным, угрюмым и растерянным. Надо работать! А что я наработаю при таких ограничениях? Ведь именно в моей полноценной, неуемной жизни, не знавшей до сих пор никаких ограничений, диктуемых нездоровьем, именно в ней и заключалась моя творческая энергия и жизнеутверждающая сила. Очень печально стало! <...>

12 А. Н. Граниной

Москва, 11 октября 1954 г.

Уважаемая тов. Гранина!

Ваше письмо я получил, но ввиду моего отсутствия не смог на него своевременно ответить, так как только недавно вернулся с юга.

Как явствует из надписей фильма «Дети капитана Гранта», музыка к нему написана мною. К имеющимся в фильме двум песням (песня Паганеля и песня о веселом ветре) стихи написаны ныне покойным поэтом В. И. Лебедевым-Кумачом. Поскольку в фильме, как и в романе, сохранен колорит французского великого романиста, то я старался соответственным образом стилизовать и музыку песен. Однако музыка песен абсолютно оригинальна, и за основу ее я не брал никаких подлинных народных тем.

Что касается текста песен, то и он также абсолютно оригинален... Стихи Лебедева-Кумача настолько проникнуты советским духом, что никак их нельзя считать переводом, пусть даже хорошим... Во всяком случае, за восемнадцать лет существования этого фильма и музыки к нему вопрос об авторстве песен возникает впервые (к моему удивлению!). Очевидно, стилистическая точность и близость к французскому народнопесенному складу песен из фильма настолько велика, что кое-кого сбивает с толку. Но это уже является скорее похвалой авторам.

Очевидно, юных зрителей путает то обстоятельство, что в романе таких песен нет. Но Вы объясните ребятам, что авторы фильма, инсценируя роман (вернее экранизируя), имели право на всякие художественные изменения и дополнения. Так и в театре иногда классические произведения (Шекспира, Бомарше, Гольдони, Кальдерона, Лопе де Вега и др.) идут с музыкой и песнями, которых в подлинниках нет. Эти песни и музыкальные интермедии заказываются современным авторам, задачей которых является, конечно, в первую очередь, умение сохранить дух и стиль времени. Сошлитесь на весьма популярные песенки Хренникова из комедии Шекспира «Много шума из ничего» в постановке Московского театра имени Вахтангова. Конечно, не Шекспир сочинял эти песенки.

Если бы Ж[юль] Верн сочинял музыку (что мне, например, неизвестно), если бы музыка песни о веселом ветре была бы обработкой жюль-верновской музыкальной темы, а текст Лебедева-Кумача был бы переводом с французского, то все это было бы оговорено в надписях к фильму, которые ребята (и не только ребята) должны читать с таким же вниманием, как заглавную страницу книги, из которой они узнают, кто написал книгу или кто ее перевел и с какого языка.

С уважением и приветом

И. Дунаевский

Простите, я не ответил на одно существенное место в Вашем письме. Вы спрашиваете, «по каким данным, связанным с героями Ж[юля] Верна, составлена песня композитором, если эта песня составлена действительно им». Прошу меня простить за замечание, но песня не составляется, а создается, сочиняется.

Теперь отвечу на Ваш вопрос. Художественный образ песни о веселом ветре сложился из облика Роберта, этого смелого, волевого мальчика, обрисованного Верном с большой четкостью и теплотой. Отсюда вылилась идея (художественно-воспитательная) — создать песню, которая пела бы о смелости, о воле, о преодолении всяких трудностей, о том, что составляет сущность нашего коммунистического воспитания молодежи. Таким образом, мы, авторы фильма, перекинули мост от образа Роберта к современности: «Кто хочет — тот добьется, кто ищет — тот всегда найдет!». Эти великолепные слова Лебедева-Кумача давно стали афоризмом.

13 Иванычевой Розе

Москва, 24 октября 1954 г.

Ваше письмо я получил. Постараюсь вкратце и в самых общих чертах ответить Вам на Ваши вопросы.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

11

Л. И. Неймарк

12

А. Н. Граниной

13

Иванычевой Розе

Содержание