Выпуск № 5 (378) | 1970 - страница 56

человекоистребление, атомную войну и эксплуатацию человеком человека во имя наживы одних немногих и нищеты множества, — ведь это понятие свободы уже само по себе уродство. <...>

Мы живем в суровое время и в суровой стране, которая долгое время одна боролась со всем миром и теперь главенствует в решающей дискуссии между социализмом и капитализмом. <...>

Трудностей, Раинька, никто не сбрасывает со счетов. Но больше всех разоренная и изувеченная страна раньше всех и быстрее становится на ноги. Жизнь улучшается с каждым годом. Народ самоотверженно трудится ради всеобщего благополучия. Могут ли любые трудности советского человека идти в сравнение с беспросветной безнадежностью миллионов людей, безжалостно выбрасываемых капиталистической машиной за борт жизни.

Извините меня за маленький урок по политике. Я не агитатор, я — беспартийный композитор. <„.>

7 И. А. Донатову

Москва, 5 мая 1951 г.

Дорогой мой Иосиф Александрович!

Есть люди, которым радуешься, независимо от того, сами ли они предстают перед твоими очами или дают о себе знать письмом, приветом или добрыми своими деяниями. Так я всегда радостно встречал Вас и тогда, когда мы имели возможность длительно соприкасаться друг с другом, и тогда, когда на ушедших в разные стороны наших жизненных путях нам удавалось иногда дружески расцеловаться и обменяться несколькими фразами. Я и сейчас чувствую прикосновение Вашей пышной бороды и, пожалуй, в этой «рефлекторной» ассоциации я и вижу подтверждение нашей большой дружбы <...>

Читая Ваше письмо, я подумал, что теперь люди и письма разучились писать, утратили тот эпистолярный колорит, который в Вашем письме доставил мне такое большое удовольствие. Вот видите, дорогой друг, сколько мыслей разбудило во мне Ваше письмо, на которое приходится отвечать с опозданием, только благодаря тому, что Вы адресовали письмо в Союз. <...>

Вашу жестокую рецензию на пьесу «Сын клоуна» я прочитал без особенного внутреннего протеста. К этому я могу добавить еще и ту беспринципность, с которой мои соавторы развалили в угоду театру неплохую драматургическую конструкцию первого варианта. Развалив пьесу, они развалили и клавир, который на этот раз грешит отсутствием крепкой музыкальной драматургии, за которую я ратовал всю жизнь. Из-под развалин мне удалось с большим трудом сохранить линию завещания, которая отнюдь не должна иметь решающего значения. <...>

Линия «Молодежной песни», которая потенциально могла сыграть большую муз[ыкально]-драматическую роль, повисла в начале первого акта и реминисцируется только в финале. То же самое произошло с темой любви. Судите сами, какая может быть драматургия музыки, когда вся пьеса линейно вытянулась в три акта, стилистически не имеюших между собой ничего общего. Получился не гарнир, а ревю с более или менее удачными номерами. Тем не менее, сам не знаю почему, спектакль имеет большой успех и, несмотря на все старания театра дать похуже исполнителей, привлекает массу публики. <...>

8 Л. И. Неймарк

Москва, 19 марта 1952 г.

<...> Жить — это что? Кушать, ходить в гости, читать, спать, глотать порошки пирамидона или стрептоцида, обращаться к врачам при малейшем недомогании, слушать радио, ходить в театры и кино? Или жить — это всячески отгородиться от жизни и думать только о себе, о максимальном отодвигании неминуемой развязки? <...> Хайям высоко ценил и уважал жизнь и перед лицом неминуемой развязки он торопился взять от жизни все, что она ему может дать. Называя жизнь корчмой, он советует ничего не оставлять в ней, ибо вторично в ней никому не удавалось и не

удается побывать. Эту эпикурейскую философию наслаждения жизнью и ее благами мы должны в нашу эпоху «транспонировать» по-иному: надо вложить в свою жизнь всю свою энергию действия, энергию сердца и души, чтобы каждый прожитый день был тебе радостью. Вот как я понимаю жизнь. И Вы неправы, когда считаете ничтожным и мелким любое событие по сравнению с трагической развязкой человеческого существования. Именно потому, что смерть уравнивает всех, а жизнь у каждого человека своя, особая, и именно потому, что свою жизнь человек может прожить по своему хотению, я был сказал наоборот: как ничтожна смерть по сравнению с жизнью! И эту жизнь надо проводить, волнуясь, горя, усердствуя, отдавая ей все свои силы не только для себя, но и для всех. И, если я принимаю Ваш совет ничему не волноваться, то только в том смысле, что нужно себя беречь для больших сил, для больших действий, а не разрушать себя мелочами. <...>

9 Л. К. Барабанову

Старая Руза, 20 марта 1952 г.

Дорогой товарищ Барабанов!

Извините, за обращение по фамилии, но то ли я не знал Вашего имени, отчества, то ли запамятовал его.

Наконец-то, могу сообщить Вам, что песня на Ваши слова в общем сочинена. Во всяком случае, если мой новый приезд в Одессу состоится, то я теперь могу смело смотреть одесситам в глаза. Свое обещание я сдержал. Много сомнений я переживал во время сочинения песни. Главным из них было сомнение в самой форме песни. Тост за Одессу? Почему тост? Почему «поднимаем бокалы», а не просто песня об Одессе? Без бокалов?

Собственно говоря, это сомнение меня не покинуло. И я не очень увлекался «застольностью» песни, так что, если Вашей поэтической воле будет угодно, то Вы сможете, не нарушая характера музыки, бокалы выбросить. Но если Вы решительно за бокалы, то у меня к Вам следующая просьба:

«Друзья, так поднимем бокалы» — это не очень хорошо. Естественнее и правильнее: «так поднимем, друзья, бокалы», или «так поднимем бокалы, друзья». Но такой ритм не будет соответствовать уже написанной музыке, поэтому я предлагаю нечто вроде «Друзья, поднимите бокалы». Это тоже не идеально, но лучше.

«За город любимый, родной» обязательно надо переставить на 4-ю строчку припева. Второй строчкой, таким образом, будет «За дружбу семьи трудовой», но это безусловно не лучшее, что Вы можете придумать. Вы же явно не то хотели сказать, что сказали. У Вас получается какая-то трудовая семья, а хотели, вероятно, Вы сказать о всем нашем трудовом народе. Так и скажите это яснее и лучше. По музыке придется менять размер третьей строки. Мне нужно так: «За мирные дни и за наши причалы». Это, конечно, болванка. По этому размеру прошу Вас дать хорошую строчку и, по возможности, без причалов. Зачем пить за причалы? Бог с ними.

Такова моя просьба к Вам, касающаяся, как Вы видите только припева. Что касается строф запева, то я произвожу с ними некоторые перестановки (по четыре строчки), но ничего в них не меняю.

Жду Вашего ответа и просимых изменений и прошу принять мой искренний привет и наилучшие пожелания.

И. Дунаевский

10 Г. П. Рыськиной

Москва, 4 сентября 1952 г.

Поскольку Вы посвятили свое письмо туризму, видимо, захватившему Вас весьма основательно, я тоже поговорю об этой Вашей новой страсти.

Что замечательного в этом новом Вашем увлечении? Конечно, прежде всего близость к природе, ее познавание. К природе надо прижиматься, сливаться с ней. Мы

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

7

И. А. Донатову

8

Л. И. Неймарк

9

Л. К. Барабанову

10

Г. П. Рыськиной

Содержание