Выпуск № 12 (373) | 1969 - страница 51

простые. Наипростейшие фразы записывались после двухчасовой ожесточенной дискуссии, перескакивавшей, например, от теории относительности к современной политике. А в результате появлялось: «Добрый день, господин!» (Я, конечно, сейчас утрирую. Но так было на самом деле.) Однако на протяжении этих двух часов Брехт никогда не терял главной нити. Я же к этому времени бывал вконец измучен. И не только я, но и другие, например, Хауптман, или кто-либо еще. Это поразительно. То была такая сила мышления, какую я действительно не часто встречал в моей жизни.

Бунге: Я вспомнил еще об одном, что возвращает нас к началу нашей беседы. Когда Брехт занялся Марксом и Энгельсом, то «Капитал» он, конечно же, прочитал целиком?

Эйслер: По крайней мере, первый том.

Бунге: Вы сомневаетесь, читал ли он дальше?

Эйслер: Да. Для него не было в этом необходимости. Для Брехта достаточно было первого тома.

Бунге: Собственно, это ответ на вопрос, который я собирался задать, значит, аналогичные соображения уже появлялись у него самого, а частично и продумывались им. Но он, вероятно, не находил системы, метода, с помощью которых можно было охватить все целиком. И вдруг нашел их...

Эйслер: Верно. Он нашел исторический подход. А у Маркса это нечто решающее.

Бунге: Поразительной была способность Брехта все видеть критически. Впоследствии он ввел этот метод в театр. Он показывает вещи «очужденно»...

Эйслер: Не ставьте знака равенства между критикой и очуждением! Очуждение может быть порождено критикой. Когда впервые сталкиваешься с критикой своих или чужих произведений, то понимаешь, где возникает «стена Рабица» * (очень хорошее выражение Брехта) — то есть никакой стены, где одни ненужные эффекты и ничего функционального. В таком случае мы сталкиваемся с так называемой поэтико-реалистической критикой. Осознанное очуждение вводится значительно позднее. С наивным очуждением Брехт просто родился. Это великое очуждение кукольного театра, очуждение балагана, народного искусства. Брехт лишь поднял его на огромную высоту и по-новому использовал его в возвышенной классической форме. Он перенес его с ярмарок на немецкую сцену, где с его помощью боролся с натурализмом и роскошным театром. Этого забывать не следует.

Бунге: Вы говорите главным образом о применении метода очуждения на театре...

Эйслер: Да. Это у него самое важное.

Бунге: ...где Брехт, соответственно своему таланту, мог применить его наилучшим образом на практике...

Эйслер: ...где он чаще всего вторгается в наше современное искусство и в теоретическую мысль нашей эпохи. В Париже каждый второй интеллигент обязательно сказал бы Вам при встрече: «Je suis un Brechtien» **, а «очуждение» произнес бы по-немецки.

Бунге: Но метод (или, скажем проще, способность) очуждения вовсе не ограничен происходящим на сцене и пьесами. Речь идет о философском методе. Это — диалектика в действии.

Эйслер: Само собой разумеется. Вы, например, говорите: вот я вижу тысячи людей, противостоящих по неизвестной (или известной) мне причине другим тысячам. У них в руках удивительные куски железа с приделанными к ним деревянными рукоятками. Этими кусками железа с деревянными рукоятками они начали стрелять друг в друга, а кому-то стало неясно, что, собственно, произошло. (Я импровизирую, и неуклюже.) Очуждение Вы встретите и у Вольтера, и у Дидро. Так можно дойти вплоть до великих предшественников классиков. Но чтобы они применяли очуждение так же сознательно, как Брехт, и столь же систематично — этого Вы не найдете. То, что было гениальным отдельным достижением у Вольтера или у Дидро (имевших огромное влияние на Брехта; Вы знаете, что Брехт всегда носился с мыслью основать общество Дидро), то обрело, благодаря Брехту, всеобщее значение. Но не будем забывать и предшественников. Прежде всего статьи Дидро о театре, где он высказывает абсолютно брехтовские теории! Обязательно прочтите их. Подчас это просто поразительно. У Вас, как говорится, дух захватит. При этом Дидро обращается к феодальной публике, которая хотела не волноваться, а лишь смотреть игру, правила которой были известны. Я, к сожалению, не знаю всего досконально; обязательно достаньте эти сочинения. Но заслуга Брехта и в сознательном применении этого метода на таком уровне и прежде всего с такой поэтической силой (ибо в противном случае ничего бы не вышло). И отделять поэтическое от Брехта нельзя <...> Единственный счастливый случай в природе (гетевское определение: «Гений — это счастливая случайность в природе») заключается в том, что это оказалось в руках одного из величайших поэтов немецкой литера-

_________

* Стена Рабица — по имени ее изобретателя, берлинского каменщика Карла Рабица,— стена из тонкой проволочной сетки, на которую наносятся цемент, известь или гипс (прим. перев.)

** Я — брехтианец.

туры. Вот в таком варианте и получается что-то особенное! Без него все окажется неинтересным.

В распоряжении Брехта были огромная поэтическая сила и реалистическая проницательность. Гигантская одаренность, да еще сознательное применение такого способа послужили Брехту... Собственно, это и был Брехт!

Видите ли, диалектика — это метод мышления, придуманный не только философами (я говорю о классической диалектике). Мне хотелось бы напомнить разговор Гегеля с Гете. Гете относился к гегельянству крайне недоверчиво. Особенно потому, что им была увлечена молодежь, а в таких случаях старый господин всегда недоверчив. В свою очередь, Гегель воспринимал пантеизм Гете, всю его манеру восприятия природы, а также идеализм (прарастение — это же неисторично) не иначе, как с бурным недоверием. Итак, Гегель был приглашен к Гете в Веймар на обед и захотел совратить поэта с пути истинного. Он сказал Гете: господин тайный советник, сегодня мы много говорим о диалектике. Что же такое диалектика? Это не что иное, как здравый человеческий разум, дух противоречия, живущий в каждом человеке и заставляющий рассматривать вещь с разных сторон. Да, в таком виде это могло бы как-то порадовать даже Гете. Итак, не четкий философский образ поведения, выдуманный философами, а поведение, свойственное народу. Диалектика — это же самое народное из достояния народа. Она идет от Аристотеля к Гегелю и, наконец, доходит до Маркса и Ленина. Разумеется, она по форме меняется: из диалектики идеалистической она становится материалистической. В руках физика, ничего не смыслящего в марксистской диалектике, она обретает поистине грандиозные формы — как у Эйнштейна, так и у Гейзенберга ¹⁷. Знаете, знаменитая теория соотношения неопределенностей для нас — просто лакомый кусочек. Когда Гейзенберг говорит, что познаваемое изменяется вследствии метода познания, благодаря чему оно не может быть точно познано (это сформулировано довольно верно), — то ведь это для нас просто великий праздник. Такое, пожалуй, мог бы сказать о своем деле и крестьянин. Следует добавить, что с изменением методов может быть познано и само изменяющееся. Так же развивается и физика. Значит, диалектика свойственна от рождения не только человеку, но и природе. Как и самые естественные процессы повседневной жизни природы, диалектике подчинены и науки, и грубая, пошлая повседневность. Это — если ты не оказался в положении священника, нерадиво относящегося к религии, — само собой разумеется. Только люди-то этого не осознают. Хотя они и варят яйцо, но никогда не исследуют — а что в нем происходит. Брехт же продумал все досконально. Прежде всего, для него имеет большое значение народность. Это связано и с ландшафтом Аугсбурга, и со всей той жизнью, в которой рос юноша, а также с тем, что сравнительно рано умерла его мать. Но все это ничего бы не стоило, не будь оригинальнейшего поэтического гения, заявившего о себе очень рано <...>.

Чисто теоретическое начало брехтовских драм, сюжетную сторону «Мелового круга» можно пересказать за две минуты. Это (если отбросить поэзию) может понять любой шестилетний ребенок. То же самое и в «Добром человеке из Сезуана» (в «Матери» — нет, там все связано с политическим развитием). В «Иоанне» уже труднее, поскольку там надо кое-что смыслить и в экономике. Однако там, где все сводится к психологии людей — как в «Меловом круге» или в «Добром человеке», — это истина в скорлупе. Нечто подобное могли бы набросать и мы. Но фабулу-то мы смастерим, а потом окажемся с носом. Это я говорю лишь из оппозиции к моим друзьям, жаждущим взнуздать Брехта только как теоретического парадного коня марксизма (что тоже справедливо), но при этом забывающих, что наших молодых людей прежде всего привлекает блеск поэзии. Тут я цитирую Брехта, который постоянно сетовал на упадок эстетических категорий.

Я сетую на это же, когда нынче появляются статьи обо мне. О моей музыке и говорить не приходится. Обо мне часто говорят у нас как о пропагандисте, как о союзнике рабочего класса, о коммунисте, а о самой музыке забывают. То же самое с Брехтом, — нередко даже не вспоминают об эстетической стороне творчества, которую так высоко ценил старый Брехт <...>

Бунге: В нашем положении это нечто естественное. Ведь в Западной Германии стараются заполучить Брехта для себя. Там раздваивают его на политического шута, которым не стоит интересоваться, и на великого поэта, которого можно и принять. А потом настаивают только на последнем. На это и реагируют у нас, и с особой силой подчеркивают политическую позицию Брехта.

Эйслер: Верно. И мы часто преувеличиваем. А молодые люди — и на Западе — чувствуют себя несколько беспомощными, поскольку не знают, как к этому подступиться. Ведь они хотят принять Брехта и теоретически. Но если объяснять им Брехта только абстрактно и сухо, то в его марксизме-ленинизме перестанет биться жизнь, он превратится в мертвую доктрину. Марксизм-ленинизм надо показывать там, где он живет понастоящему, где он у Брехта функционирует. Тогда и Брехт раскрывается как подлинный марксист, ленинец. Объяснять общими определениями — не дай боже! <... >

Бунге: «Функционировать» — это брехтовская формулировка. Брехт говорил о Ленине примерно так: он был главным образом функционером, важ-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание