Выпуск № 12 (373) | 1969 - страница 44

крайней мере, такие его выступления насчитывались единицами. Я слышал, как 28 января 1912 года он исполнял Первый фортепианный концерт Чайковского (оркестром дирижировал Зилоти). Но по каким-то, теперь уже не восстановимым, причинам это не оставило следов в памяти.

Зато ясно запечатлелось выступление Рахманинова 26 сентября 1915 года на вечере, посвященном памяти А. Скрябина. Рахманинов играл его Фортепианный концерт. Первая и третья части были исполнены так, как умел исполнять только он один, но ничего такого, что могло бы поразить, потрясти... Вторая же часть оставила незабываемое впечатление. Особенно удивительно прозвучала первая и последняя вариации. Пианист достиг абсолютной прозрачности и в то же время наполненности звука. Такая истонченность казалась как нельзя более подходящей для изысканного орнамента темы, проводимой почти одними струнными.

Многое здесь зависело и от Зилоти, дирижировавшего оркестром. О его исполнительском мастерстве я еще буду говорить, но сейчас хочу вспомнить об искусстве тончайшего аккомпанемента, позволявшем ему достигать идеального слияния солирующего инструмента и оркестра.

Хорошо запомнилась рахманиновская манера держать себя, на эстраде. Он шел через оркестр к роялю с неподвижным лицом. Я не помню, чтобы он когда-нибудь улыбнулся хотя бы одними глазами. Лицо было всегда замкнуто, хотя никакой скованности не ощущалось; напротив, Рахманинов двигался плавно и легко. Он казался неподвижным, до такой степени был сосредоточен в себе. Гул рукоплесканий нарастал, но в лице ничего не менялось. Иногда, словно желая прекратить овации, он, едва успев сесть, начинал чуть слышно импровизировать, и зал немедленно смолкал. Тогда он снимал руки с клавиатуры и принимал обычную позу пианиста, ждущего знака дирижера. Несколько раз я видел, как Рахманинов раскланивался, не вставая со стула. Это было после окончания первой и второй частей концерта.

...В 1910 году в Петербурге проходил Пятый международный конкурс пианистов имени А. Г. Рубинштейна ¹.

В качестве конкурсной, как мы теперь говорим, обязательной пьесы был избран Четвертый концерт для фортепиано Рубинштейна (первая и вторая части). Кроме того, каждый участник конкурса исполнял сольную программу, состоявшую из произведений Баха, Моцарта, Бетховена, Шопена. Шумана и Листа. В жюри входили А. Есипова, В. Калафати, К. Игумнов, Н. Лавров и другие. Председательствовал А. Глазунов.

Припоминается будничная обстановка конкурса. Вяло играли участники, покорно слушали члены жюри, очень спокойной была публика. Ничто не напоминало, что конкурс имени Рубинштейна — событие в истории мировой музыкальной культуры. Жюри и зал «расшевелили» лишь Артур Рубинштейн и А. Боровский.

Сейчас, подводя итог пяти состоявшимся соревнованиям, следует признать их очень малую эффективность. Странно, но за двадцать лет конкурсы выдвинули ничтожное число действительно выдающихся пианистов. Один из крупнейших виртуозов мира, Ф. Бузони, стал лауреатом не за исполнение, а за композицию, в чем он бесконечно слабее. Многие талантливейшие пианисты мира, такие, как Л. Годовский, И. Гофман, вообще не приняли в нем участие.

Еще один (но на сей раз всероссийский) конкурс пианистов, на котором мне довелось присутствовать, был организован фортепианной фабрикой братьев Дидерихс в ознаменование столетнего юбилея фирмы. Конкурс проходил с 26 по 29 декабря 1911 года. Первую премию присудили И. Турчинскому, исполнявшему произведения Листа (каждый участник конкурса составлял программу, по-видимому, сам, обязательной пьесы не было). Впоследствии Турчинский как-то незаметно сошел с эстрады. Среди других участников конкурса были С. Прокофьев, выступивший как пианист, и Е. Бекман-Щербина...

...Великую славу среди широких кругов слушателей снискал Иосиф Гофман. Вот музыкант, с которым, пожалуй, ни один исполнитель не мог соперничать! В самом деле, кто из пианистов способен был в течение одного сезона дать в Петербурге до двадцати сольных концертов? (У меня сохранилась программа его восемнадцатого концерта, состоявшегося 1 апреля 1913 года в зале теперешней филармонии.) Билеты на его концерты, сколько бы их ни было, расхватывались. Чем объяснить такой невероятный успех? Гофман играл все одинаково безукоризненно, все с одинаковым совершенством. Едва только его волшебные пальцы прикасались к клавишам, начинала звучать музыка, в которой не было ни единой незаконченной фразы, ни единой недодуманной мысли. Но не было и никакого признака волнения, ни одной гениальной находки, ради которой можно простить все ошибки, вместе взятые. Идеально ровная игра Гофмана, будто выверенная с помощью какого-то сверхчувствительного инструмента, удовлетворяла всех. В универсальности его пианистического дарования следует, по-видимому, искать секрет беспримерного успеха.

_________

¹ Незадолго до смерти великий пианист внес в Государственный банк двадцать пять тысяч рублей на периодическую организацию международных конкурсов пианистов и композиторов.

...Если говорить о виолончелистах, то первое место среди них следует безусловно отдать Пабло Казальсу. Я помню странное чувство, испытанное мною, когда впервые увидел на эстраде этого удивительного и необыкновенного артиста. Казалось просто невероятным, чтобы такой маленький, нескладный человек, с ординарнейшим лицом, мог быть музыкантом. Но стоило этому человеку заиграть, и он становился прекрасен. В зал лилась музыка немыслимой красоты. Его виолончель пела в буквальном смысле слова. Он умел наполнить всякое исполняемое им произведение чувством без всякого намека на чувствительность, придать ему ту простоту, какая является выражением громадного мастерства, позволяющего обойтись без какого бы то ни было украшательства. Редко кто из музыкантов, играющих на смычковых инструментах, обладал и обладает таким безупречным, чистым, как родниковая вода, вкусом.

...В Петербурге начиная с 1903 года систематически поднимался за дирижерский пульт А. Зилоти. Многие его выступления запомнились очень ярко. Несравненным было исполнение «Ма mére L’Oye» Равеля. Известно, что первоначально композитор написал это сочинение для фортепиано в четыре руки, но по просьбе Зилоти Равель оркестровал его. В первый раз сюита была исполнена 14 января 1912 года и имела столь шумный успех, что 28 января ее пришлось повторить.

Помню, что после окончания сюиты лица слушателей сияли улыбками, настолько велико было восхищение ее изяществом, тончайшим остроумием инструментовки, комической серьезностью сказочных образов. Зилоти проник в самую суть музыки, заставив заискриться призрачным, как в сказке, светом изящную безделушку Равеля. Впоследствии сюита исполнялась довольно часто и всегда с неизменным успехом.

Хорошо запомнилось, как Зилоти трактовал сюиту из «Золотого петушка». Исполнение было кристально ясным и в то же время остро ироническим, как иронична сама музыка Римского-Корсакова. Впоследствии, по-моему, только один Н. Голованов приближался к Зилоти в толковании «Золотого петушка».

Невозможно забыть и «Magnificat» Баха. Зилоти прекрасно понял, что это великое произведение только формально принадлежит культовой музыке. В действительности оно насквозь пронизано обаятельной напевностью, заключает в себе ритмы, едва ли не танцевальные. Именно это дало возможность Зилоти раскрыть неувядаемую красоту великого творения.

...Первым симфоническим произведением С. Прокофьева, исполненным в Петрограде, была Симфониетта соч. 5; автор продирижировал ею в концерте А. Зилоти 24 октября 1915 года. Она не привлекла к себе особого внимания. Слушатели отнеслись и к музыке, и к ее авторскому исполнению холодновато. Похлопали для вежливости и успокоились. Может быть, некоторые втихомолку и ругнули композитора. Но все было мирно и тихо.

Через три месяца тоже в концерте Зилоти (16 января 1916 года) исполнялась прокофьевская «Скифская сюита (Ала и Лоллий)» под управлением автора. Это стало событием и в биографии композитора, и в истории русской музыки. Публика раскололась на два лагеря. Один неистово аплодировал и кричал «браво», другой — демонстративно шикал и даже свистел. Прокофьева, насколько можно судить по внешнему виду, это нисколько не смутило. Он выходил на вызовы и раскланивался, будто и не слыша свиста.

Впечатление его сюита произвела необычайное. Казалось, что это уже почти не музыка, что границы дозволенного эстетическими канонами будут вот-вот нарушены. Гиперболизация достигла такой степени, что музыкальные образы казались почти натуралистическими. Особенно в «Пляске нечисти» (вторая часть сюиты). Зато «Шествие Солнца» воспринималось как звенящий, торжествующий гимн свету и любви.

Так, или почти так, можно было бы сформулировать впечатление, произведенное на некоторую часть публики «Скифской сюитой»...

Правда, тогда большинство все же отнеслось к ней, как и к другим произведениям Прокофьева, враждебно. Особенно негодовали скрябинисты, а они в ту пору считались самыми передовыми и авторитетными критиками. Леонид Сабанеев (он жил в Москве) называл прокофьевскую музыку «футбольной».

*

Октябрьская революция повлекла за собой существенные перемены и в организации концертной деятельности. Одно из новшеств — концерты в рабочих районах. Такой вид музыкальной пропагандистской деятельности вполне себя оправдал. Припоминается концерт хора А. Архангельского, проходивший 31 марта 1918 года на Петроградском вагоностроительном заводе Речкина (ныне завод имени Егорова).

Теперь кажется странным составлять программу концерта сплошь из духовных песнопений. Тогда же исполнение культовой музыки А. Львова. П. Чеснокова, самого А. Архангельского, А. Кастальского, Д. Бортнянского никого не смутило. Много времени понадобилось для того, чтобы в рабочих клубах начала звучать совсем другая музыка. Рабочая аудитория сохраняла полную тишину и отнеслась к программе и дирижеру с величайшим уважением. Такая же атмосфера

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание