Выпуск № 12 (373) | 1969 - страница 48

тот день прозвучала Седьмая симфония Д. Шостаковича. Несмотря на все сложности, исполнение этого грандиозного произведения И. Мусиным было вполне удовлетворительным. Оно стало событием в музыкальной жизни республики.

В 1943 году Ленинградская консерватория отмечала свое восьмидесятилетие устройством нескольких торжественных заседаний, каждое из которых оканчивалось концертом. Зал, где проходили заседания, был декорирован пятью громадными портретами: Рубинштейна, Римского-Корсакова, Глазунова, Чайковского и Шостаковича.

Из ташкентских концертов особенно ярко запомнились исполнения «Алеко» Рахманинова и отрывков из «Псковитянки» Римского-Корсакова. Интересен был концерт пианистов школы Л. Николаева. Выступали П. Серебряков, Г. Бузе, Н. Перельман, В. Разумовская и другие. Вступительное слово произнес С. Савшинский.

Большой успех имел молодой пианист Г. Сараджев. Довольно часто играл скрипач М. Вайман — тогда скромный студент с проблесками яркого дарования. Целый концерт был отведен произведениям студентов-композиторов. Из них Ю. Балкашин и Ю. Ефимов обнаружили незаурядное дарование.

Но самым памятным был вечер 4 апреля 1943 года. Музыкальная часть состояла из «Иоланты» Чайковского, подготовленной оперной студией. Первое же отделение было отведено заседанию Ученого совета консерватории, на котором выступили с воспоминаниями И. Ершов (о Рубинштейне), М. Гнесин (о Римском-Корсакове) и М. Штейнберг (о Глазунове). Незабываемое впечатление произвел Ершов. Как известно, Рубинштейн сыграл большую роль в том, что Ершов был принят в консерваторию. Поэтому нет ничего удивительного, что докладчик с большой любовью говорил о поддержке, оказанной ему Рубинштейном на первых порах музыкальной деятельности, благоговейно отзывался о великом артисте, всю власть обаяния которого он испытал на самом себе. По содержанию доклад немногим отличался от обычных юбилейных речей. Но Ершов был художник удивительный, умевший даже из юбилейного доклада сделать произведение большого искусства. Суть была не в том, что он говорил, а в том, как Ершов, по-видимому, собирался читать свой доклад; когда он входил на эстраду, у него в руках была довольно объемистая рукопись. И действительно, несколько минут он читал. Но потом, словно забыв о приготовленном тексте, стал говорить. И зал вслушивался в интонации его выразительнейшего голоса, поражался артистической отточенности дикции, следил зa малейшим изменением мимики, каждое мгновение испытывая радость общения с великим художником. Это чувство достигло апогея, когда Ершов заговорил об игре Рубинштейна. Сейчас трудно вспомнить, какими словами он говорил о ней, да это и не важно, потому что он спел игру Рубинштейна. Спел Прелюдию до минор Шопена так, как ее играл великий пианист. Впечатление было ни с чем несравнимое. К тому времени, о котором идет речь, Ершов почти потерял голос, был болен и очень утомлен. Но слушатели сидели не шелохнувшись, почти не дыша, боясь проронить хотя бы один звук. Благодаря Ершову я теперь представляю себе рубинштейновскую манеру игры. Представляют, вероятно, ее и все те, кто слышал это незабываемое и последнее публичное выступление Ивана Васильевича Ершова.

*

В заключение — о том, что мне вовсе или почти не приходилось слышать.

В самом деле, разве не может быть поставлен вопрос о репертуаре на основании изучения программ, собранных за пятьдесят лет? До сих пор не было попыток изучения концертного репертуара за большой промежуток времени. А нужда в этом есть. Оно имеет даже практическое значение, ибо дает возможность внести некоторые изменения и поправки в дело музыкальной пропаганды. Я отнюдь не собираюсь заниматься исследованием столь сложного дела. Но хотелось бы все-таки высказать хотя бы несколько частных замечаний по поводу такого большого и важного вопроса, как репертуар симфонических и камерных концертов.

Более всего поражает консервативность отдельных исполнителей, которые в течение всей своей профессиональной жизни придерживаются определенного, раз и навсегда выверенного на публике репертуара. Взять хотя бы дирижерскую практику Ленинградской филармонии. Сколько десятков раз в последние годы прозвучала, скажем, Пятая симфония Чайковского! В то же время такие сочинения, как увертюра-фантазия «Гамлет» или сюита «Моцартиана», почти не появляются в концертных программах.

Вряд ли проходит хотя бы один сезон в Ленинградской филармонии без исполнения Пятой или Шестой симфоний Глазунова, зато Вторая симфония, симфонические поэмы «Весна», «Море», «Лес» почти выпали из поля зрения дирижеров. Из симфонических поэм Листа очень часто звучат «Прелюды», другие — значительно реже, а некоторые (например, «Festklänge») вообще не исполняются.

Чем можно объяснить пренебрежение советских дирижеров к Григу (кроме «Пер Гюнта»)?

По крайней мере, я могу засвидетельствовать, что за полстолетия ни на одном из симфонических и камерных концертов не пришлось слышать ни увертюры «Осенью», ни симфонической сюиты «Сигурд Юрсальфар».

К имени великого норвежского композитора можно было бы прибавить Дворжака, Регера. Появление в программах фортепианных произведений Лядова — чрезвычайная редкость. Еще реже исполняются сочинения С. Ляпунова. Не везет и сонатам Глазунова (всего один или два раза довелось мне их слышать). Ни разу не прозвучали фортепианные пьесы А. Гречанинова, Ф. Блуменфельда, С. Танеева.

Число таких незаслуженно обойденных исполнителями произведений довольно велико. «Дон Кихот» и «Смерть и просветление» Р. Штрауса звучат крайне редко. Пять русских песен для голоса с оркестром Лядова совсем не исполняются. Первый концерт для фортепиано Бетховена— тот самый, музыку которого Рахманинов называл «божественной», — я слышал лишь один-два раза. Советские слушатели весьма ограниченно знакомы с творчеством Брукнера и Малера. По каким причинам наши дирижеры не уделяют должного внимания первой симфонии В. Бунина, исполненной в Ленинграде лишь единственный раз — 20 ноября 1947 года? Почему столь редко играются «Сирены» Глиэра, хотя они безусловно принадлежат к числу самых удачных произведений этого композитора? Все еще слабо пропагандируется Равель.

За последние годы появилось много фортепианной музыки, написанной советскими композиторами. Но она с величайшим трудом завоевывает себе место в концертах. Очень мало играют даже Шостаковича, Кабалевского, Хачатуряна — этих наиболее любимых и почитаемых советских композиторов. А о фортепианных произведениях Н. Чемберджи, И. Дзержинского, Ю. Шапорина, Г. Свиридова и многих других слушатели не имеют понятия. Гораздо проще играть сотни раз игранные опусы Шопена, Бетховена, Листа, Чайковского, Рахманинова. Правда, пианисты почти не исполняют Вариации (ор. 12), «Большой полонез» (ор. 22), Вариации на тему Моцарта (ор. 2) Шопена; годами не звучат на концертах Первая и Вторая сонаты Скрябина, Вариации на тему Шопена Рахманинова, его же Первая соната, многие сочинения Метнера, Прокофьева; певцы редко отваживаются на исполнение таких романсов Рахманинова, как «Диссонанс», «Музыка», «Мелодия», «Маргаритки», «Ау!». С трудом пробивают себе дорогу на концертную эстраду многие романсы Н. Мясковского и других хорошо известных авторов...

*

Перед читателем промелькнул ряд композиторов, исполнителей, деятелей музыкальной культуры. Подавляющее большинство их родилось в нашей стране, здесь получило свое общее и музыкальное воспитание. Нельзя не проникнуться радостным и гордым сознанием своего духовного родства с этими людьми, а вместе с тем и великой благодарностью им за пережитое художественное наслаждение. И если, прочтя эти заметки, читатель почувствует потребность продолжить знакомство с творчеством тех мастеров, имена которых он встретил на страницах очерка, автор будет считать свою цель достигнутой.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание