Выпуск № 7 (368) | 1969 - страница 57

марксистских и неогегельянских тенденций в интеллектуальной атмосфере послевоенной Германии. Так «хлеб ранних лет» вскормил у молодого Адорно склонность к тому, что теперь можно назвать «диалектической социологией»; с позиций такой социологии, вобравшей в себя и метафизическую устремленность гегельянства и его скептическое, мефистофелевское отрицание, он и стремится отныне рассматривать явления искусства, в особенности музыки. Так критик стал в конце концов социологом.

Очень вероятно, что именно склонность к философскому самоанализу, к теоретической «рефлексии» по поводу своих чувств и переживаний и привела в конце концов к проникновению рефлективных, аналитических, критических элементов в отношение молодого Адорно к собственному творчеству, к музыке вообще, тем более, что «новая музыка», в которой он видел модель «истинного» искусства, включает в свою структуру радикальную самокритику, критику музыкальной традиции, критику искусства вообще (это обстоятельство не устает подчеркивать автор «Философии новой музыки»). Истоки подобной гипертрофии критической рефлексии в искусстве, так часто парализовывавшей незаурядные творческие потенции художников нашего столетия, в общем умонастроении западной художественной интеллигенции первой четверти века, когда «исчерпанность» буржуазной эпохи в области эстетической культуры переживалась особенно остро, а ее традиционные формы казались пригодными «разве только для пародии» (выражение Леверкюна); когда творческие достижения искусства прошлого сконцентрировались в общие формулы (но и — общие места), получили завершенный образ (но и казались чем-то «застывшим»), откристаллизовали свою структуру (но и представлялись чем-то слишком «простым»), стали привычными и повседневными (но и — «скучными») — словом, ощущались как нечто омертвелое, лишенное способности к развитию и, следовательно, чуждое, враждебное индивидуальности, достойное лишь осмеяния, разрушения, деструкции. И многих, очень многих начинающих художников эта ситуация — ситуация кризиса — ставила перед жестокой дилеммой: либо вобрать все эти рефлективные, критические, разрушительные тенденции «внутрь» своего творчества, либо выйти за пределы творчества вообще и осуществлять все эти тенденции уже не «изнутри», а «извне» искусства, скажем, с менее опасной позиции художественной критики. Мы не можем ручаться за то, что описанные идейно-эстетические импульсы в точности определяли судьбу молодого Адорно в искусстве. Так или иначе, — была ли повинна в этом логика внутреннего развития новой музыки, совпавшая со склонностью начинающего музыканта рефлектировать по поводу собственного творчества, или тому виной были менее отвлеченные, житейские обстоятельства, — но к концу 20-х годов мы видим Адорно определившимся на позициях музыкальной критики: с 1928 по 1931 год он редактировал венский «Анбрух». В 1929–1930 годах он работает над диссертацией на тему «Кьеркегор. Конструкция эстетического», на основании которой в 1931 году получает звание приват-доцента Франкфуртского университета, откуда позже его изгоняют нацисты.

Как свидетельствует Томас Манн, Адорно «всю жизнь отказывался отдать профессиональное предпочтение либо философии, либо музыке. Он достаточно ясно сознавал, что в обеих этих областях преследует в сущности одни и те же цели. Диалектический склад ума и склонность к социально-исторической философии сочетаются у него со страстной любовью к музыке...»¹⁸. Сам Томас Манн полагал, что сочетание этих склонностей — не такое уж уникальное явление, «ибо оно (это сочетание. — Ю. Д.) обосновано самой проблематикой нашего времени»¹⁹. Правда, развитие западноевропейского музыкознания за два десятилетия, прошедших с тех пор, как были написаны эти слова, свидетельствует как раз об обратном: уже говорилось, что музыковед, одержимый глубокими философскими устремлениями, а главное, обладающий достаточно фундаментальной философской культурой, сегодня представляет собой достаточно редкое, едва ли не уникальное явление. Но для манновского поколения, сложившегося в последние десятилетия прошлого века, и для адорновского поколения, созревшего в первые десятилетия нашего века, эти слова сохраняют полную силу, — с тем, впрочем, уточнением, что первому было свойственно сочетание любви к музыке с философско-теологическим устремлением, тогда как второму более свойственно сочетать эту любовь с философско-социологической тенденцией. Понять причину этого различия не так уж трудно, если вспомнить, что первое из них было довоенным и дореволюционным, а второе — послевоенным и послереволюционным; ведь атмосфера войны и революции «социологична» уже по самой своей фактуре, тогда как атмосфера неопределенных предчувствий того и другого, атмосфера неясных тревог и томлений, вызванных этими предчувствиями, гораздо более располагает к метафизике, мистике, теологии.

Есть, однако, существеннейшая черта, которая глубоко роднит оба названных, друг за другом

_________

¹⁸ Томас Манн. Собр. соч., т. 9. Указ. изд., стр. 228.

¹⁹ Там же.

следующих (и друг другу наследующих) поколения, делает их представителями одного и того же «антропологического» типа; она-то и позволила Томасу Манну как бы синтезировать их черты в образе Адриана Леверкюна. Эта черта обнаруживается в тот момент, когда мы пытаемся постичь изначальный импульс — «истинный исток и тайну», по выражению Маркса,— философско-теологического устремления одного и философско-социологического устремления другого поколения. Как помнят читатели «Доктора Фаустуса», теология и богословие интересовали манновского героя не столько своими учениями о боге, сколько своими учениями о дьяволе; не столько своими трактовками «божественного» в человеке, сколько своими трактовками «демонического» в нем; не столько своими воспарениями вверх — к раю, сколько своими нисхождениями в «испод» — в ад. Знаменательную параллель такой направленности философско-теологических интересов являет общее направление философско-социологических интересов европейского молодого поколения 20-х годов: для социологии этого времени специфично настойчивое стремление объяснять высшие порывы личности — ее простейшими, элементарнейшими побуждениями, всем тем, что теолог списал бы за счет того начала в человеческой природе, которое менее всего защищено от происков «демонических сил». Постепенно эта тенденция настолько усиливается, что она начинает пожирать гуманистический идеал, которым была одушевлена социология в момент своего возникновения в XIX столетии: молодые социологи все глубже нисходят в «испод» бытия (чему очень способствует союз с фрейдизмом), и чем более темными и устрашающими оказываются круги этой «преисподни», тем труднее становится выбраться оттуда к тому, что есть светлого — истинно человеческого! — в человеке. И надо сказать, Адорно не избежал влияния этой тенденции, наложившей тяжелую печать на его социологию искусства.

Общественно-политическая ситуация, сложившаяся в Западной Европе в 30-х годах, отнюдь не способствовала излечению поколения 20-х годов от тех недугов, которые поражали их философско-социологические, в особенности эстетико-социологические, искания параличом схематизма и вульгаризации. В Германии — стране великой интеллектуальной традиции, традиции Канта и Шиллера, Гегеля и Гёте — победил гитлеризм — самая наглая и оголтелая форма варварства, ожившего в нашем столетии, политическая система, откровенно сделавшая ставку на животное, биологическое, «звериное» в человеке. Тень фашизма нависла над Европой, и позорная картина того, как европейские страны одна за другой уступали разнузданным притязаниям «белокурой бестии», как либеральные демократии разваливались под напором гитлеровцев, отнюдь не способствовала укреплению веры в высшие человеческие свойства, и без того подорванной вульгарными тенденциями социологии. Во всяком случае, самого Адорно, вынужденного покинуть родину и искать убежища в Англии и Соединенных Штатах, события на европейском континенте настроили весьма и весьма пессимистически. Свидетельство тому — книга «Диалектика просвещения», написанная им совместно с Максом Хоркхаймером (также эмигрантом и также социологом культуры) и вышедшая в свет в 1947 году²⁰. Об этом же свидетельствуют и более конкретные исследования в области социологии, помещенные в коллективном труде с характерным названием «Авторитарная личность» (издан в 1949 году), посвященном анализу того социального типа личности, который служил и продолжает служить массовой почвой фашистских режимов²¹.

Основное понятие, с помощью которого Адорно анализирует в своих трудах современное западноевропейское общество, он именует его «поздне-капиталистическим», — понятие «рационально организованного общества», восходящее к концепции крупнейшего немецкого социолога начала века — Макса Вебера. Оно представляет собой, по мысли Адорно, заключительный этап развития буржуазного общества, превратившего свой узкоколичественный, убого утилитаристский принцип во всеобщий принцип человеческого существования. «Рационально организованное общество» — это триумф буржуазной рационализации, подчиняющей своей жестокой (калькуляторско-стоимостной) мерке каждого индивидуума, каждое человеческое проявление — будь оно материальным или духовным. И следовательно, в то же время это абсолютное господство над человеком, всецело подчиненным государственно-монополистической организации, сил, оторванных от него, противостоящих ему, то есть выступающих как его «отчуждение» (понятие немецкой идеалистической философии, преобразованное Фейербахом и Марксом).

Самое печальное следствие функционирования механизма «рационально организованного об-

_________

²⁰Max Horkheimer und Th. W. Adorno. Dialektik der Aufklärung. Philosophische Fragmente. Amsterdam, 1947.

²¹ «The Authoritarian Personality», by Th. W. Adorno, Else Frenkel-Brunswik, Daniel J. Levinson, R. Nevitt Sanford (Studies in Prejudice, edited by Max Horkheimer and Samuel H. Flowerman, Volume 1). New York, 1950.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание