Выпуск № 7 (368) | 1969 - страница 55

Весьма показательно, что Адорно удается занять своеобразное положение даже среди современных поклонников Гегеля, которых на Западе становится все меньше и меньше, так что каждый из них — уже в силу одного этого обстоятельства — представляется сегодня оригинальной фигурой. И не то чтобы ему посчастливилось дать принципиально новое (или — тем более — последовательно материалистическое) истолкование философии великого диалектика, — отнюдь нет: как свидетельствуют адорновские «штудии» о Гегеле⁶, он довольно традиционен в своих интерпретациях гегелевского учения⁷. Своеобразие адорновского толкования в другом — в парадоксальнейшем сочетании традиционалистского приятия гегелевской философии с ее самым решительным — поистине романтическим — неприятием. С одной стороны, Адорно поистине апологетичен в своем назойливом стремлении противопоставить Гегеля всему последующему философскому развитию, сведя его к нулю простым жестом, мановением «перста указующего», ссылкой на то, что все проблемы, возникшие (и «имеющие возникнуть») в ходе этого развития, «уже были» решены гегелевской философией, так сказать, «авансом». Столь же некритичен он и в своей привычке сразу и окончательно «решать» сложнейшие теоретические проблемы авторитетным указанием на ту или иную формулу гегелевской диалектики (скажем, на положение о «тождестве противоположностей» или «единстве непосредственного и опосредованного»), как будто диалектика — это не метод, не инструмент конкретного исследования, а сборник готовых решений⁸. Но с другой стороны, Адорно выдвигает тезис который должен был бы лишить этого оригинального гегельянца права не только апеллировать к формулам диалектической логики как к последней инстанции, но и вообще пользоваться ими в своих рассуждениях (разумеется, в том случае, если бы тезис этот был принят со всей серьезностью и последовательно продуман). Речь идет о популярном адорновском афоризме: «Целое есть неистинное», представляющем собою «перевертыш» (точнее, ироническое «передразнивание») фундаментальнейшего положения всей гегелевской методологии: «Истинное есть целое». Для самого Гегеля этот постулат означает, что диалектический метод имеет смысл лишь в качестве некоторой систематически развернутой целостности, «тотальной» взаимосвязанности включенных в нее понятий, в лоне которой (и от которой) впервые приобретают значимость и осмысленность отдельные понятия и категории. Потому-то и возникает вопрос: имеет ли логическое право взывать к ним теоретик, всерьез, а не для красного словца выдвигающий тезис о принципиальной неистинности целого «как такового»? В самом деле, этот тезис вполне естествен в устах противника всяческого гегельянства, диалектической «игры» понятиями — и с него, как говорится, «взятки гладки»; но теоретик, сочетающий этот постулат с наставительной гегельянской ортодоксией, постоянно манипулирующий гегелевскими формулами (и «стилистическими» оборотами мысли), не может не считаться с «естественным правом» каждого человека на недоумение. А если при этом Адорно все же настаивает на серьезности своей позиции, то возникает последний вопрос: не хочет ли он и вправду превратить гегелевскую диалектику в сборник «афоризмов и максим», сентенций и парадоксов? Если — да, то в данном пункте вопросов больше нет.

Но в том-то и состоит парадоксальность адорновского гегельянства, что он не ответит здесь «да», хотя и не скажет «нет»; он скажет «и да и нет». «Да» — так как, согласно Адорно, идея «целостности», «систематичности», «всеобщности» вообще обанкротилась в XX столетии; применительно к обществу — потому что здесь реально разошлись всеобщее и индивидуальное, государственный и личный интерес, — они «отчуждены» друг от друга, враждебно противостоят друг другу, и говорить об их единстве — значит фальшивить; применительно к философии — потому, что всякое стремление построить замкнутую систему — насквозь ложно, «идеологично», — ведь оно предполагает возможность преодоления теоретических антиномий, которые в принципе непреодолимы; применительно к искусству, в частности к музыке, — потому что сегодня всякая попытка создать совершенное, «самодостаточное» художественное произведение обречено на неудачу, поскольку исчерпал себя — и обернулся ложью — самый принцип художественно завершенного целого, самый принцип произведения, «опуса»⁹. И «нет» — так как радикальное изничтожение всех и всяких элементов «всеобщего» грозило бы не только распадом общественного целого, но и гибелью самих индивидов, которые

_________

⁶ См. его «Drei Studien zu Hegel». Frankfurt, 1963.

⁷ Если не считать некоторых социологических, социально-экономических мотивов этих интерпретаций, тяготеющих к концепции молодого Маркса, которые, впрочем, тоже стали уже традицией в современных исследованиях философии Гегеля.

⁸ В нашем языке для обозначения книг такого типа сохранилось наивно-прямодушное и, быть может, потому-то выходящее из употребления слово «решебник».

⁹ См.: Th. W. Adorno. Philosophie der neuen Musik. Frankfurt am Main, 1949, S. 35.

живут не только в обществе, но и посредством общества; так как решительное изгнание принципа «систематичности» из теоретического мышления грозило бы не только разрушением философии, но и распадением индивидуального сознания, живущего приведением своих элементов к единству «Я»; так как последовательное вытеснение всякого стремления к «целостности» в искусстве — неосуществимая задача, коль скоро продолжают существовать какие-то результаты художественного творчества, так или иначе отграниченные от всего того, что не имеет к этому творчеству никакого отношения.

Если и не осознавая во всей полноте, то во всяком случае отчетливо ощущая это противоречие «да» и «нет», Адорно пытается преодолеть его следующим образом: он постулирует возможность реставрировать, воссоздать заново все то, что он разрушил в критической, негативной части своего рассуждения, но уже не «по ту», а «по эту» сторону индивида (субъекта, личности). Иными словами, все то «объективное», «всеобщее», «обязательное», что противостоит ныне человеку (личности) как нечто внешнее, «отчужденное» от него, «потустороннее» по отношению к нему, и потому подлежит устранению (преодолению), все это должно быть — заново! — произведено им самим, по свободе — из глубин его субъективности, индивидуальности, уникальности¹⁰. В общем, это — вполне естественный ход мысли, кстати очень и очень близкий устремлениям как раз тех мыслителей XIX–XX веков, которых Адорно неоднократно подвергал самой язвительной критике, — устремлениям Кьеркегора¹¹, Гуссерля¹², Хайдеггера, Ясперса¹³. Но в том-то и состоит своеобразие (и опять-таки парадоксальность) адорновской позиции, что это принципиально антигегелевское устремление Адорно пытается осуществить традиционно гегелевским способом, скорректированным с учетом новейших социологических представлений. А коли это действительно так, то именно он — больше, чем кто бы то ни было другой, — заслуживает того, чтобы против него была обращена гегелевская критика подобного устремления, содержащаяся в одном из разделов «Феноменологии духа» с характерным названием: «Закон сердца и безумие самомнения».

Здесь Гегель повествует о перипетиях сознания, одержимого стремлением осчастливить человечество, превратив закон сердца в закон, общий для всех людей. Человек, руководствующийся этим сознанием, сразу же замечает, что действительность противостоит людям как что-то совершенно чуждое: «С одной стороны, есть закон, которым подавляется единичная индивидуальность, насильственный миропорядок, противоречащий закону сердца, а с другой стороны, страждущее под этим порядком человечество, которое не следует закону сердца, а подчинено чуждой необходимости»¹⁴. Естественно, если будет предоставлена возможность, он тут же попытается изменить это положение, сделав общими законами человечества самые интимные, самые горячие, самые гуманные устремления своего сердца; иначе говоря, он попытается заново произвести «действительное» (необходимое, всеобщее, объективное) из глубин своего сердца, одушевленного любовью к людям. Но если это и удастся, то обнаружится, что «законодатель» достиг совсем не того, что ожидал; окажется, что закон одного сердца, предложенный в качестве нормы поведения для многих людей, противостоит каждому из них как деспотическое требование, от которого они страдают еще больше, чем страдали прежде от холодной «безличности», равнодушной «объективности». И в результате «субъективность», оскорбленная такой метаморфозой своего, выношенного в сердце «закона», либо ссорится с человечеством, упорно не желающим чувствовать себя счастливым под сенью этого закона, либо впадает в безысходный пессимизм по поводу насквозь испорченного (= отчужденного) мира, который превращает в свою противоположность самые лучшие намерения; так «биение сердца для блага человечества переходит в неистовство безумного самомнения»¹⁵.

Противоречием, вытекающим из стремления Адорно (где — сознательного, а где — бессознательного) реставрировать «по эту» сторону индивида все то, что было решительно отвергнуто «по ту» сторону, отмечен не только адорновский способ философствования; будучи основным противоречием его миросозерцания и мироощущения, оно проявляется и в других областях многогранного творчества этого исследователя. И мы уже имели случай обратить внимание на то, что в сфере музыкально-социологической оно приняло вид антиномии между тонкостью и гибкостью профессионального анализа, с одной стороны, и схематической упрощенностью общеэстетических концепций, с другой стороны, и что в плоскости стиля адорновских произведений данное проти-

_________

¹⁰ См., напр., «Vers une musique informelle» — статью, наиболее характерную в этом отношении.

¹¹ См. его книгу «Kierkegaard. Konstruktion des Ästetischen». Tubingen, 1933 (Frankfurt, 1962).

¹² См. его книгу «Zur Metakritik der Erkenntnistheorie. Studien über Husserl und die phänomenologischen Antinomien». Stuttgart, 1956.

¹³См. его книгу «Jargon der Eigentlichkeit. Zur deutschen Ideologie». Frankfurt, 1964,

¹⁴ Гегель. Соч., т. 4. М., 1959, стр. 196.

¹⁵ Там же, стр. 200.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание