Выпуск № 6 (355) | 1968 - страница 71

...В пучине хаоса возникает клуб бытия, перед светом отступает тьма, берут начало пространство, время, вещество и движение и появляется Человек — царь природы... «Таково, в сущности, содержание обоих произведений — гайдновского "Сотворения" и "Творения мира" Радищева», — резюмирует Шторм (стр. 259). Но таково «содержание» и седьмой песни «Потерянного рая», и многих других рассказов о сотворении вселенной, и их общего первоисточника — первых глав первой книги Моисеевой из Библии.

*

Верно ли, однако, что не только тема, но и содержание обоих рассматриваемых произведений одинаковое? Верно ли, что различие заключается только в том, что в одном случае (оратория) содержание «не имело никакого подтекста», а в другом случае подтекст (аллегория — прославление Разума, в конечном счете побеждающего рабство и тиранию) играл «главную роль»?

Нам неизвестно, что представлял собой первоначальный текст оратории, который, как говорят, в свое время, предложил Генделю Лидли ¹⁰. Гайдн увез из Лондона это либретто после его второго пребывания в Англии. Но сравнение текста, переделанного Свитеном, с литературным источником, из которого исходил Лидли, и первоисточником — Библией, показывает, что переделка Свитена не отдалила, а скорее приблизила мильтоновское произведение к библейскому повествованию. Текст оратории Гайдна повторяет ветхозаветную версию о сотворении мира в шесть дней и о блаженном пребывании в Эдеме первого мужчины и первой женщины до их грехопадения. В отличие от оратории и от «Потерянного рая», поэма Радищева не дает последовательного рассказа по дням творения. Содержание ее иное, по существу не религиозное, а философское. Она наполнена размышлениями о боге — первопричине мира, начальном толчке, о зиждительном слове, о мироздании и веществе (материи), о хаосе и свете, о любви, о жизни, о человеке... Эти проблемы встали перед Радищевым не под влиянием того или иного конкретного литературного или музыкального произведения, они были связаны со всем мировоззрением писателя-просветителя, с деистической системой его взглядов. Она в корне отличалась от христианской ортодоксии, нашедшей выражение в либретто Свитена.

Шторм полагает, что поэма «Творение мира» является прямым продолжением последней строфы оды «Вольность», точнее — расширенным вариантом ее последней строфы (стр. 258). Но если «сжатый» вариант рассказа о творении мира (последняя строфа оды) существовал уже до 1790 года (оду относят к первой половине 80-х годов), то почему нельзя допустить, что тогда же появилось и «продолжение» его — «расширенный» вариант (поэма)? Почему нельзя предположить и обратный порядок — появление сначала «расширенного» варианта, позднее «сжатого» до одной аллегорической строфы в оде?

Название поэмы и оратории, как мы знаем, совпадает. У Мильтона такого названия нет, и в этом отношении произведения Гайдна и Радищева сближаются непосредственно. Но можно ли отсюда заключить, что Радищев следовал примеру Гайдна? Принадлежал ли вообще Гайдну или Свитену приоритет в этом названии? Достаточно сослаться на поэму аббата Рейрака «На сотворение мира» в «трех песнях», вышедшую в русском переводе Павла Дивова в 1785 году. Хронологически к ней ближе предполагаемая допечатная редакция «Путешествия», чем предполагаемая или воображаемая послепечатная редакция. Но дело не в названии. Сличая текст «Сотворения» Гайдна с текстом «Творения мира», Шторм устанавливает, что автор «Путешествия» «чрезвычайно близок» в поэме к оратории Гайдна, «а в ряде случае прямо заимствует из него текст» (стр. 260). Это наблюдение могло бы оказаться самым результативным, если бы оно было подкреплено не одним только, да и то весьма сомнительным примером.

В оратории сказано:

И вот исчезают перед лучом солнечным
Черной тьмы призрачные тени.

В тексте Радищева:

Се исчезает перед взором всезрящим
Века не суща еще темнота.

Не более убедительны примеры «совпадения» отдельных слов и выражений в либретто, с одной стороны, и в произведениях Радищева последних лет его жизни — с другой. Нельзя же, в самом деле, в фразе из стихотворения «Семнадцатого столетия»:

«...Из Океана возникли новы народы и земли» видеть повторение слов из оратории:

«...И новый мир встает по воле божества» Между тем автор книги не только видит здесь «текстуальное совпадение», но и категорически заявляет, выделяя разрядкой, что в соответствующем месте «Потерянного рая» «подобных строк нет» (стр. 260). Это уже совсем неверно. У Мильтона мы читаем: «Я сотворю в

_________

¹⁰ Автора текста Лидли (Lidley) нередко путают с композитором Линли (Linley), неправильно транскрибируя при этом его фамилию — Линлей. Эту ошибку повторяет Шторм (стр. 247), приписывая английскому композитору сочинение оратории (очевидно, и музыки) «Сотворение мира».

единое мгновение новый мир», «...при рождении нового мира», «...сотворение нового сего мира...»

«...И новый мир встает» — так озаглавлена последняя глава книги «Потаенный Радищев». Так, заявляет автор, заканчивается первая часть оратории «Сотворение». Так, заявляет рецензент журнала «Вопросы литературы», заканчивается вся оратория Гайдна. Приходится поправить: слова «и новый мир встает по слову божества» не завершают ни часть, ни всю ораторию, они встречаются в середине первой вокальной сцены. Неточность, мы подозреваем, допущена для усиления аллегорического смысла слов, отделенных от их продолжения — «по слову божества». Фразой: «...И новый мир встает...» Шторм подкрепляет свое положение о том, что Гайдн, «равнодушный к социальной борьбе, ограниченный своим кротким религиозным мировоззрением... лишь предощущал будущее», и тем не менее, «помимо желания автора его музыка отражала революционную эпоху...» (стр. 247). Это подтверждается, по мнению Шторма, тем, что в дуэт Адама и Евы «неожиданно вплеталась интонация ..."Марсельезы"» (там же).

Правомерно ли такое истолкование идеи «Сотворения»? Действительно ли музыка оратории о днях творения мира «по слову божества» отразила революционную эпоху? Было бы близоруко свести это значительное произведение музыкальной культуры конца XVIII века к простой иллюстрации библейской легенды. Насыщенная образами реального мира, красочно живописующая природу, утверждающая победу света над тьмой и торжество человека, жизнерадостная по тону, оратория проникнута оптимистическим просветительским мировоззрением венского мастера. Но мировоззрение это оставалось в пределах дореволюционной эпохи, хотя и появилось после великих революционных бурь.

Считать, что «для многих и многих эта оратория о рождении нового мира, прозвучавшая в конце XVIII века, была залогом великих перемен в жизни, осуществлением надежд человечества, возлагаемых на XIX век» (стр. 247) — значит выдавать домысел за исторический факт.

Достаточно вслушаться в музыку эпизода «...И новый мир встает по слову божества...», звучащую в умиленно-безмятежной атмосфере, в стиле и ритме пасторали «Мой милый пастушок», вслушаться в пение Адама и Евы, наивно радующихся утренней росе и вечерней прохладе (их плясовая мелодия по характеру, складу и интонациям совершенно чужда героическому напеву французского революционного гимна, с которым ее внешне сближают несколько интервалов), чтобы понять, сколь велика натяжка, допущенная писателем в интерпретации оратории.

«Повинуясь велению времени, — продолжает автор, — по стопам Лютера, Кромвеля и Мильтона пошел в этой своей оратории и Гайдн» (стр. 248). Но цитаты из Маркса, относящиеся к ветхозаветному маскараду Кромвеля и новозаветной драпировке Лютера, применимы скорее к Радищеву, чем к Гайдну, которому они адресованы Штормом. В отличие от жанровой патриархально-идиллической трактовки темы творения мира в оратории, революционер-просветитель придал библейско-космогоническому сюжету характер аллегории, политический и социальный смысл которой подчеркнул сам Шторм.

С переоценкой идейной целеустремленности оратории связана и характеристика отношения к ней публики. Автор отмечает, что в «силу той же традиции с самого конца XVIII столетия и до начала второй половины XIX «Сотворение мира» — в разной степени, но достаточно властно — привлекало к себе передовых русских людей» (стр. 248). В подтверждение автор ссылается прежде всего на самого Радищева, который писал: «О вы, в исступление приводящие душу, Глюк, Паиз[и]елло, Моцарт, Гайден...» Но эти строки содержатся в трактате «О человеке...», написанном за несколько лет до появления оратории Гайдна. Не более уместна ссылка на П. А. Каратыгина и М. В. Петрашевского, заявлявших о своей любви к Гайдну, но ничего конкретного не высказавших об оратории «Сотворение мира», или на А. С. Пушкина — ведь неизвестно, слышал ли он эту ораторию или нет.

«Восприятия и оценки были разными», — вскользь замечает Шторм (стр. 249). Среди современников, чьи «умы и сердца» покоряла оратория (стр. 248), встречались не только передовые деятели, но и люди весьма консервативные, которые радовались отнюдь не «рождению нового мира», а идиллической картине «гармонии мира» и прославлению освященного церковью порядка. С этой точки зрения следовало бы уяснить, смысл бегло упоминаемых в книге критических высказываний Огарева и Герцена об этой оратории.

По мнению Шторма, работа Радищева над окончательной редакцией книги «Путешествие из Петербурга в Москву», «надо полагать, была завершена им либо в конце 1799, либо, вернее, в начале 1800 года — до наступления великого поста, начавшегося в этом году, по свидетельству «Месяцеслова», 26 февраля» (стр. 267–268). Выделенные автором книги слова отсылают нас к разъяснению Стихотворца (собеседника Путешественника), что его песнословие «долженствовало для великого поста». Но Стихотворец не говорит, для какого поста — предстоящего, минувшего или давно прошедшего. Если даже принять как доказанное, что поэма

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка