Выпуск № 6 (355) | 1968 - страница 28

акцентирует радостное, светлое начало. И разговор о ней Василия с парторгом Хромченко на фоне бесхитростного бытового вальса, вызывающий улыбку наивной непосредственностью, рождает ассоциации не с аналогичной сценой фильма, а скорее, например, с забавной комедией В. Катаева «Квадратура круга».

Уже первая, случайная встреча центральных персонажей оперы обнаруживает их духовное родство. В начальной музыкальной фразе Анюты («Что это за люди, как им не стыдно...») почти буквально воспроизводится прозвучавшая несколькими минутами раньше реплика Василия, сразу вступающего в конфликт со своими противниками («Что вы за люди, как вам не стыдно...»). Отметим для сравнения, что в первой редакции свою экспозиционную фразу Анюта произносила без музыки на фоне заунывной песни захмелевших постояльцев.

Композитор дописал также новую лирическую сцену Василия и Анюты. Слова здесь обыденные — мимолетный разговор случайных знакомых, а музыка говорит о зарождении любви. В ней трогает безыскусственность и простодушие. Мягко струится переливчатая «фоновая музыка», на которой возникают плавно сменяющие одна другую распевные мелодические фразы. Чистота гармонических красок, прозрачность фактуры, белоклавишная диатоника создают поэтическую атмосферу пробуждающегося чувства...

Я упоминала о том, что рельефнее стали во второй редакции и образы врагов революции. Как же так, может подумать читатель, что за странная логика? Композитор усиливает лирическое звучание оперы, а выигрывает... основной социальный конфликт?!

Да, это действительно так.

По контрасту с лирической задушевностью, простосердечием Василия и Анюты, красотой их взаимоотношений особенно плоскими, банальными, даже пошлыми кажутся фигуры, олицетворяющие уходящий мир. Каждая из сторон «треугольника» отрицательных персонажей обрисована одной краской: злобно-угрюмый Расстрига, бойкий, развязный Степан, ничтожно-мелкий мелодраматичный Федор. Их образы однолинейны, лишены объемности, однако в ансамбле выпуклы и многогранны, ибо составляют своего рода единство контрдействия.

Эстетика лирической оперы претворена в «Коммунисте» не только в обрисовке отдельных персонажей. Она накладывает заметный отпечаток также на массовые сцены.

Фото

Анюта — Н. Суржина

В опере есть действенные хоровые эпизоды, которые воспринимаешь как своеобразные «хоровые речитативы». Более самостоятельное, самоценное значение имеют завершенные номера ораториального либо чисто жанрового плана. Они очень «подробны», широко развернуты. Сюжет словно «останавливается», и слушателю предоставляется возможность слушать музыку, развивающуюся по собственным законам. Таков легкий и красочный, весенний по колориту хор «Настанет время» со свободным, гибким голосоведением, выразительными темброво-гармоническими эффектами. Критики уже писали и о других запоминающихся массовых сценах: о залихватской «Барыне», о вырастающем из короткого «говорящего» мотива декламационно-выразительном эпизоде с тонкой эмоциональной нюансировкой (известие о покушении на Ленина); наконец, о финальном вокализе с женским

Василий Губанов — Н. Манойло

хором — скорбно-элегической прощальной песне над телом убитого героя. Названные эпизоды складываются в некую сюиту, хотя каждый номер сюжетно обусловлен и органически вписывается в общую ткань. Не столько действие, сколько размышление, чувство или просто бытовая зарисовка — вот что в полном соответствии с канонами жанра оказывается преобладающим в этой «сюите».

Конечно, закономерно такое прочтение темы. Наивно было бы ополчаться на лирический жанр, обладающий колоссальнейшими выразительными средствами для раскрытия самых различных образов прошлого и современности. И все-же эти возможности не беспредельны. Мы ощущаем их могущество, когда сопереживаем любви героев, любуемся пейзажем или внимаем темпераментной деревенской пляске. Но мы ощущаем их ограниченность, когда нам предлагают драматическую развязку острейшего социального конфликта. Ведь она есть в опере, эта развязка. Ведь герой гибнет, и гибнет не от ножа ревнивца или в случайной драке. Нет, мужественно и гордо принимает смерть коммунист во имя жизни своего народа и своей партии. Каким бы простым и безыскусным ни был этот человек в своем быту, наступает момент, когда он над бытом поднимается, — и мы должны поверить этому и понять, ради чего умирает Василий Губанов. Необходимый здесь прорыв в сферу героической драмы осуществлен все-таки «вполнакала», с чем, несомненно, связана и относительная слабость «внелирических» образов оперы вообще. Так и не удался, например, парторг Хромченко, который, несмотря на некоторое обогащение его партии во второй редакции, остается чисто служебным персонажем.

Как видно, нельзя сказать, что композитор решил все задачи, связанные с воплощением очень трудного, объемного замысла «Коммуниста»: что-то по-прежнему оставляет желать лучшего. И однако нельзя не оценить напряженной работы художника, сумевшего уже после премьеры продолжить творческие поиски. Пусть его находки и не исчерпали многообразных проблем, возникающих в сочинении, — в таком сложном жанре, как опера, не стоит пренебрегать даже частичными победами. Вот почему мне кажется, что к сочинению Клебанова следовало бы привлечь внимание по крайней мере нескольких наших театров...

Коротко остановлюсь на новой постановке «Коммуниста» на харьковской сцене. Пожалуй, лучше других чувствуют особенности авторской манеры

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Фото

Анюта — Н. Суржина

Василий Губанов — Н. Манойло

Содержание