Выпуск № 5 (354) | 1968 - страница 43

когда мечта исполнилась, Васю убил туберкулез, начавшийся еще в лагере. Длинные руки у смерти со свастикой!

Среди нас — баянист Михаил Спиридонов (он сейчас живет в Липецке), трубач Михаил Михайлов из Смоленска, всегда веселый, постоянно что-то напевающий, сыпавший шутками и прибаутками, любитель чечетки. Мы его так и прозвали: «Ляц-та-та»...

В середине 1944 года появились у нас в бараке сбежавшие из карцера танцоры — Андрей Мягков и Евгений Дианин. Наши друзья, пленные писари, ловко подменили карточки штрафников, и побег танцоров был «оформлен»... переводом ².

Вспоминается мне и наш чтец — живой, энергичный москвич Юрий Яснов. Впоследствии он бежал из лагеря, преодолел сотни километров труднейшего пути, но его выследили и застрелили почти у самой линии фронта, где-то около Гродно... Об этом мы узнали от «писарей» Сергея Ивановича Назаревского и Павла Валериановича Сулимо, тоже ополченцев-москвичей. С ними у нас установились прочные дружеские отношения. (Сейчас оба живут в Москве, мы часто встречаемся.) Они сообщали нам все последние новости с фронта, услышанные по радио французами, с которыми наши писари общались на работе...

Летом 1943 года появился в бараке Георгий Веревкин, бывший до войны артистом студии при театре имени Вахтангова. Смелый, отчаянный, настоящий патриот и коммунист, он оказал нам неоценимую творческую помощь, напев несколько новых песен, появившихся уже во время войны и потому нам неизвестных.

Так появились у нас в репертуаре «Огонек», «Землянка» К. Листова, дошедшие до нас через фронт, сквозь колючую проволоку, как и стихи К. Симонова «Жди меня, и я вернусь», которые тоже впервые мы услышали от Веревкина. Осенью 1944 года он совершил настоящий подвиг — сумел бежать из лагеря и перейти линию фронта. Он первым принес в Московскую консерваторию, а через нее — нашим семьям весть о том, что мы живы.

Помню, как долго волновались в бараке, не зная результатов побега. Ведь все мы помогали ему собираться в дорогу... Немцы неоднократно говорили нам: «Веревкин пойман!», «Веревкин убит!», «Веревкин расстрелян!»... Но писари, заполнявшие карточки, опровергали их: «А Веревкин не пойман! И не убит! В карточке ничего не записано...»

*

«Мы должны искусством своим показать немцам и всем другим нациям за границей, что русские даже в плену остаются непокоренными. Это нация высокой культуры и твердого духа. Даже в столь тяжелых условиях мы будем играть и Чайковского, и Бизе, и Россини, и Иоганна Штрауса...» — говорил мне Костя.

И мы играли «Сентиментальный вальс», «Ноктюрн» Шопена (солист — Миша Курдюмов), антракт из третьего акта «Кармен» и многое другое... Наши чтецы исполняли отрывки из классики: Веревкин читал монолог Арбенина, сцену бала из «Войны и мира». Вместе с Радугиным он поставил сцену Несчастливцева и Счастливцева из «Леса» Островского.

*

Даже тупой полицейский «Перун» и другие ему подобные немцы начинают проявлять признаки уважения к нашему искусству, почтительно называя Костю «майстером». Уже не избивают пленных... Конечно, в этом повинна не столько музыка, сколько те «уроки», которые получали фашисты на фронтах и в Сталинграде, и на Курской дуге, и в Молдавии, и в других памятных местах.

Да и уважение немцев немногого стоило — у них были свои планы. Летом 1943 года в лагере появились власовские «пропагандисты». Они попытались сделать наш коллектив своим оружием, а нам надо было всемерно противодействовать этому и по возможности вести активную контрпропаганду. Задача сложная, но многое все же удавалось. Нельзя было заставить нас исполнять то, чего мы не хотели. И трудно было запретить то, что мы хотели играть. Даже хорошо известные стихи Пушкина в тех условиях служили нашей борьбе с власовцами... Я помню, как один из чтецов, Эдуард Надеждин, работающий теперь на Московском телевидении, вдохновенно читал на концерте «Послание в Сибирь» Пушкина:

Товарищ, верь, взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет от сна, —
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Можно себе представить, как необычайно остро звучали эти стихи. Очередной «пропагандист» — тупой, ограниченный оберлейтенант Поваров пытался запретить Пушкина. Еще бы! Слово «товарищ» — это символ советского строя. У власовцев же была принята иная форма обращения: господин, гражданин, в лучшем случае — друг, только не товарищ! Уже одно это родное нам и ненавистное врагам нашим слово вызывало сердечный отклик среди военнопленных...

Поваров с яростью «доказывал», что у Пушкина якобы написано не «звезда пленительного

_________

² Об Андрее Мягкове см. очерк Г. Кочеткова «Нерасстрелянная песня» («Советская культура» от 20 и 23 марта 1965 года). — С. Р.

счастья», а «заря»... Этот «литературоведческий» спор имел в той обстановке особое значение — ведь «звезда» — символ Советской власти, а «заря» — название власовской газетенки... Наши «пушкинисты» уверяли оберлейтенанта, что Пушкин написал «звезда». «Нельзя переделывать Пушкина, это же варварство!!» — говорили мы... Он вынужден был согласиться. Запрещение не состоялось.

Очень часто мы включали в программы произведения, исполняемые «по случаю». Например, когда военные действия перенеслись к границам Венгрии, мы особенно часто и много играли «Венгерские танцы» Брамса (№ 5 и № 2), «Чардаш» Монти. Освобождение Польши отмечалось «Полонезом», «Краковяком», «Полькой», произведениями Шопена. Не случайно зазвучал и безобидный, казалось бы, «Голубой Дунай» в дни, когда советские войска форсировали Дунай.

Высадка во Франции союзников (открытие «второго фронта») и капитуляция Италии — все это тоже, конечно, нашло свое отражение в программах. Каким-то образом, от французских пленных попала к Серостанову мелодия «Марша Сопротивления» деголлевских войск... Исполненный оркестром, он был восторженно принят французскими военнопленными. Гром аплодисментов, поднятые кулаки — беззвучное, но всем понятное: «Рот фронт». Для немцев осталась загадкой эта бурная реакция французов, они отнесли ее за счет их «экспансивности» и нашего хорошего исполнения. А между тем на их глазах происходила демонстрация солидарности в борьбе с фашизмом.

А когда в 1943 году в нашем лагере появились военнопленные итальянцы, бывшие союзники Германии, зазвучали песни «Вернись в Сорренто!», «О, Соломиа», «Скажите, девушки, подружке вашей»... Итальянцы оценили наш дружеский жест... Да и русским были понятны эти «репертуарные» намеки.

*

31 декабря 1944 года состоялся один из последних концертов нашего ансамбля в лагере Гогенштейн. По сравнению с белостокскими новогодними «обходами», это было мероприятие «с размахом»: в специальном бараке собрали несколько сот пленных нашего лагеря...

На сцене, украшенной «по-рождественски», стояла маленькая елочка с игрушками в виде бомб, снарядов и т. д. Новогодние подарки эти остроумно обыгрывались «конферансье», в том числе и большая брюква — ненавистный «фрукт», которым кормили немцы военнопленных.

— Что принесет нам Новый, 1945 год? Какие подарки приготовил нам Дед-Мороз? — спрашивал конферансье. И отвечал: «Кому — вершки, а кому и корешки», имея в виду две группировки в лагере — с одной стороны, основную массу военнопленных-патриотов, а с другой — отщепенцев-власовцев, а также их лагерных приспешников во главе с «часовщиком» Володькой, главным осведомителем гестапо...

На «рождественском» небе были щедро рассыпаны бумажные звезды. И все — красные, пятиконечные. Увидев это еще до концерта, Поваров рассвирепел и потребовал немедленно заменить их. Но чем? Трех- и четырехконечных звезд не бывает!.. А шестиконечные — это же «сионистские», «еврейские», они не подойдут, возражали мы с невинным видом. Пятиконечные же существовали и до Советской власти...

— Делайте семи-, восьмиконечные!!! — требовал вышедший из себя власовец. Мы не стали спорить. Ведь это была мелочь по сравнению с остальной программой концерта.

В тот вечер прозвучали ария князя Игоря, стихи Пушкина, обращенные к декабристам, новогодние музыкальные «последние известия», напоминающие о победах нашей армии в Польше, Венгрии и на голубом Дунае... Конечно, читали Симонова. Пели боевые советские песни: «Любимый город», «Полюшко-поле», «Тачанку»...

Подавляющее большинство собравшихся восторженно принимало программу... Накал страстей в зрительном зале нарастал все больше и больше. Во время исполнения «Тачанки» внезапно погас свет. Это власовские подпевалы перерезали провода. «Долой большевистскую пропаганду! Долой коммунистическую агитацию!» — кричали они в темноте. Но эти крики покрывались громом аплодисментов, сочувствующими возгласами остальных... Однако концерт пришлось прервать... Пленные расходились по баракам, горячо обсуждая событие.

Концерт усилил расслоение в лагере, обострил давнишние противоречия.

Быстро приближалась развязка.

*

Недавно в Москве встретились старые друзья — музыканты из фашистского лагеря Гогенштейн.

— Как хорошо, — говорили мы, — что среди нас не оказалось ни предателей, ни изменников Родины.

— Оказавшись в плену, — сказал Костя, — мы делали то, чему нас учили на Родине, в советской школе... Мы боролись, как могли, — средствами музыки, искусства... Словом, тем оружием, которым владели лучше всего и которое было нам единственно доступным.

Во имя высокой цели мы «к штыку приравняли перо», чтобы не повторились ужасы, испытанные нами, чтобы наши дети и наши внуки не знали слова «война»...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

*

*

Содержание