Выпуск № 5 (354) | 1968 - страница 42

гордились знакомством с этими музыкантами, моими товарищами.

Репертуар мы пели здесь более сложный: например «Ноченьку» из «Демона» (разве не беспросветной ночью была вся наша жизнь в плену?), хоры из «Фрейшютца»: «Звените, бокалы», «Работа», «Охота» (невольно вспоминались батальные сцены «былых походов»), «Вечерний звон...» (как много дум наводит он...)

Как-то один из товарищей по бараку сказал мне: «Эх, почему бы вам не написать песню о том, как мы страдаем, погибаем здесь в плену». Надо ли говорить, что сочинять песни в тех условиях надо было с большой осторожностью, пользуясь «эзоповским» языком, применяя «иносказания», которые можно истолковать «и так и эдак», по желанию слушающего. В сущности, конспирация, «замаскированная пропаганда» стала основой основ всей нашей работы.

Так, одна из песен имела характерный припев:

В Белостоке мы живем —
Хлеб жуем и воду пьем!

Слова эти, взятые из какой-то старинной солдатской песни, как будто бы безобидны, но для нас, получавших на день двести граммов хлеба и жидкую похлебку, они звучали, конечно, по-особому... Но появились и песни-плакаты, уже безо всякой «конспирации». Вот, например, «Марш пленных»:

Эй, друзья, в ряды вставайте,
Пусть взлетает песнь стрелой!
Вы надежду не теряйте —
Возвратимся мы домой!!
Возвратимся мы из плена,
Обоймем детей, жену —
Заживем тогда отменно,
Вспоминая про войну...

Даже такой немудреный текст (его сочинил инженер Петров) вселял в людей веру в то, что свобода придет, мы выстоим и возвратимся на Родину. Пусть еще не все попадало в цель, «оружие» требовало пристрелки. Но песня делала нужное дело.

Однажды, в апреле 1942 года, неожиданно началась «регистрация» или «перепись» пленных. Немцы спохватились — на каждого из нас завели «анкету», каждого сфотографировали, дали лагерный номер, отправили в «баню», оттуда в особый пересыльный барак...

Во время регистрации мы с Панариным «словчили», встали рядом, получили соседние номера. Думали — отправят нас вместе. Не вышло. Панарина вызвали раньше. Я остался один... Увидимся ли?

Наконец, уже в конце мая 1942 года, попадаю на «медосмотр». Колонна самых истощенных пленных, строем по пять человек, медленно, как скот на бойне, проходит перед фашистскими «врачами». Стараюсь шагать «бодро»... Иначе — налево.

А через несколько дней меня, в числе других «доходяг», вызвали на отправку... Как выяснилось впоследствии — в лагеря Восточной Пруссии...

*

Лагерь Гогенштейн считался «большевистским»... Здесь во всем чувствовался патриотический, советский дух... Даже коменданты бараков были «свои» ребята. Среди них всегда буду помнить замечательного патриота Лешку Смирнова (он москвич и сейчас живет где-то в Москве). Подробно расспрашивал он вновь прибывших пленных, особенно тех, кто прямо с передовой, о жизни в СССР, о положении на фронтах. Бывали случаи, когда Смирнов добывал обрывки газеты «Правда», а то и целые полосы, «случайно завалявшиеся» у новых пленных. А потом распространял эти газеты среди своих друзей, военнопленных. То же самое делал и банщик Гришка-сибиряк (фамилии не знаю). Я помню, как впоследствии мы, музыканты, находившиеся в бараке, читали полученную таким путем «Правду» за 31 декабря 1944 года. Новогодний подарок! Весточка с Родины! Подумать только: читали «Правду» — где! За колючей проволокой, в лагере военнопленных. Разумеется, это было рискованное дело, доверяли лишь самым «надежным», «своим людям». За «Правду» — расстрел...

Узнав, что я музыкант, композитор, Лешка Смирнов обещал поговорить с комендантом «барака музыкантов».

*

Комендант этого необычного барака украинец Григорий Дмитриенко (из Днепропетровска) посмотрел на меня пронизывающим, испытующим взглядом: «Что за человек? Чем дышит? Чем пропитан? Не враждебный ли Советской власти? Короче — «свой» или чужой?»

Видимо, ответы мои удовлетворили его... Каким-то неведомым мне путем я был зачислен именно в этот барак. Показали меня всемогущему оберфельдфебелю Брауну — «грозе» всего лагеря, по прозвищу «Перун». Он махнул рукой, что означало: «Перевести».

Я не знаю, при каких обстоятельствах возник «барак музыкантов» в Гогенштейне. По сути дела, это была обычная трудовая команда. Каждый день нас гоняли под конвоем то на лесопильный завод, то к «бауэру» (крестьянину), то на строительство железной дороги или на уборку лагеря и т. д.

И лишь в свободное время здесь занимались музыкой, — хор разучивал песни, духовой оркестр — марши... По воскресеньям музыканты

были обязаны выступать на площади перед кухней во время раздачи пищи. Для немцев это — «порядок», «культура». Лагерное начальство довольно — особенно «Перун», хотя вся «культура» его заключалась в том, что он избивал пленных не как-нибудь, а под звуки духового оркестра.

В 1942 году немцы еще не придавали большого значения тому, что именно играет оркестр. Надо было играть «бодрую музыку», марши или вальсы. Что же, приказ есть приказ. Но при этом звучали широко известные советские песни, например, «Москва майская», «Тачанка», «Все выше и выше», «Катюша», «От края и до края» и другие.

Немцы были довольны. Хорошо играют! А вновь прибывшие пленные с удивлением слушали знакомые мотивы, невольно про себя повторяя слова песни, которые поднимали дух, вселяли бодрость и надежду.

Своим репертуаром оркестр был обязан его фактическому руководителю — Косте Серостанову. Он прибыл в наш лагерь почти одновременно со мною, и мы стали с ним настоящими друзьями... Костя — прекрасный музыкант-трубач, воспитанник Московской консерватории, ученик профессора М. Табакова, лауреат конкурса исполнителей, игравший до войны в Большом симфоническом оркестре Всесоюзного радио под управлением Н. Голованова ¹.

Костя обладал замечательной памятью и слухом, умел работать с коллективом. Он «посоветовал» коменданту Григорию включить в репертуар советские песни. Тот одобрил его замысел. Костя по памяти написал оркестровые партии, и песни зазвучали. Все музыканты горячо поддержали это начинание, а пленные были признательны своему оркестру, полюбили его. Костя включил в репертуар ряд популярных маршей С. Чернецкого, в том числе «Скорый № 5», «Марш воздушного флота», «Марш ГТО», ставшие нашим боевым оружием...

Мне до сих пор не вполне понятна роль Григория-коменданта, который вовсе не был музыкантом, хотя и делал вид, что дирижирует оркестром. Вероятно, он прежде был политработником. Не знаю, как музыкальным, но острым «политическим слухом» наш комендант обладал несомненно. Каждого музыканта видел «насквозь» — в бараке собрались только настоящие товарищи, живущие тесной, спаянной семьей, и Григорий старался сохранить жизнь каждого. Он, по-видимому, догадывался, чем кончится деятельность оркестра, и решил весь удар принять на себя. Это был хорошо продуманный и воистину героический поступок. Когда немцы захотели крупно «наказать» оркестр за нежелательную «направленность» репертуара, то Григория немедленно отослали из лагеря «на работы». Немцы решили, что тем самым они коренным образом изменили руководство. Но главное действующее лицо — Костя — остался на месте, и с ним остались традиции, созданные Григорием, — подпольное «сопротивление» средствами музыки. Формы музыкального воздействия постепенно становились иными, расширялись, идеологически «взрослели».

Оркестр превратился в эстрадный коллектив, где участвовали певцы, чтецы, танцоры, клоун-конферансье — человек двадцать пять — тридцать. С появлением аккордеона и я получил возможность играть, хотя бы одной правой рукой. Руководил нами по-прежнему Костя Серостанов.

Пришли в оркестр новые люди, среди них — много настоящих профессионалов-музыкантов. Например, Миша Курдюмов — прекрасный скрипач, ассистент профессора Д. Цыганова в Московской консерватории, чуткий товарищ, умница. На наших концертах в его исполнении постоянно звучали две сделанные мною для скрипки с аккордеоном концертные обработки песен «Стонет сизый голубочек» и «Жил отважный капитан». Эти мелодии напоминали нам о Родине, поднимали настроение:

Капитан, капитан, подтянитесь!
Только смелым покоряются моря!

И Миша Курдюмов, и Костя Серостанов пошли в армию с ополчением от Московской консерватории в одних рядах с Абрамом Дьяковым, Александром Окаемовым и другими. Вместе с ними оказались в плену... Костя видел, как в лагере Дьяков бесстрашно вышел вперед, когда немцы выкликали евреев и коммунистов. «Я еврей и разделю судьбу своего народа», — сказал он... «Впоследствии и Окаемов, и Дьяков были расстреляны немцами за связь с партизанами», — рассказывал Костя. Мы еще не знали тогда, что перед смертью Саша Окаемов запел во весь голос «Орленка» и погиб с этой песней на устах...

А вот никогда не унывающий, жизнерадостный, темпераментный Вася Хлобынин из Ростова. Он тоже скрипач, учился в Ростовском музучилище, к тому же хороший гитарист, любит петь, импровизирует джазовые пьесы. Мечтает поступить в Московскую консерваторию. Хлобынин вернулся в Москву, поступил в консерваторию и окончил ее. Но именно в то время,

_________

¹После войны Константин Яковлевич Серостанов вернулся в Москву, в радиооркестр, затем был оркестрантом в Музыкальном театре имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Теперь он на пенсии, руководит духовым коллективом при Дворце пионеров.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание