Выпуск № 5 (354) | 1968 - страница 50

бочего, она уже потеряла всякую веру в капиталистическое благоденствие.

Я любил и уважал эту аудиторию — единственную прослойку публики, которая кое-как понимала мою музыку и — что было очень важно! — в среде которой большинство моих сочинений имело успех. В ту пору я еще не знал другой слушающей музыку публики. Я был коммунистом, но моя музыка не могла пробиться к рабочему классу. У венгерского рабочего не было ни настроения, ни времени, ни денег ходить на концерты. Меня мучили сомнения: ну, а если рабочий имел бы деньги, время, настроение, если бы он ходил на наши концерты — полюбил бы он то, что услышал? почувствовал бы все это своим, родным? Аудитория, имевшаяся у меня, была единственно для меня возможной, но мне казалось, что она мала, что я должен стремиться к большему, отражать освободительную борьбу венгерского рабочего класса, стать музыкальным глашатаем, летописцем его классовых боев.

В конце двадцатых годов я окончательно понял, что сочинение камерных произведений, звучащих только на авангардистских авторских вечерах, меня уже не удовлетворяет, что одной лишь камерной музыкой я уже не могу выразить все то, что мне хочется сказать. Я понял, что, будучи композитором, не имею права отмежеваться от себя как коммуниста, осознавшего, что во всем мире и на моей родине ведется борьба не на жизнь, а на смерть за создание и окончательную победу социалистического общества; коммуниста, лично участвовавшего в этой суровой и беспощадной борьбе, требующей максимального напряжения сил от ее участников. Мир идей и художественная деятельность стали сплавляться в единое целое. После 1928 года я стал писать хоровые произведения крупного масштаба, одни — a cappella, другие — с оркестровым сопровождением. В них открыто и недвусмысленно звучало страстное признание революции, социализма.

Уже в самом начале я столкнулся с почти непреодолимыми трудностями. Прежде всего следовало определить, каким должен быть тот мир гармоний, звучание которого было бы по-новому современным, воодушевленным и воодушевляющим. В то время когда я искал выход из лабиринта этих проблем, партия поручила мне руководить одним рабочим хором.

Взявшись за это дело, я ясно понимал все трудности, стоявшие передо мной. Задача заключалась не только в организаторской и дирижерской работе: мне предстояло создать новый репертуар в духе проникнутого классовым сознанием революционного рабочего движения, руководимого подпольной коммунистической партией. Написанные мною для этого хора произведения имели для меня важное значение: в них я, по мере возможности, в соответствии с содержанием революционных текстов, применил в гармониях, мелодиях и в построении форм выразительные средства новой венгерской музыки.

Я начал с обработок a cappella русских революционных песен, пришедших в Венгрию из Советского Союза. После этого я сочинил несколько проникнутых боевым духом массовых песен на революционные тексты. Они быстро распространились, их часто пели на рабочих сходках, на вечерах и демонстрациях безработных. Затем я написал ряд хоров (также a cappella) на стихи Пётефи и других поэтов, после чего обратился к более крупным формам, к более сложным музыкальным задачам. Хор довольно хорошо разучил и исполнил несколько моих небольших кантат. Мы бывали везде, где собирались рабочие: выступали на подпольных сходках, проводившихся в Будайских горах, один-два раза в неделю принимали участие в различных культурных мероприятиях. Огромные, запомнившиеся на всю жизнь впечатления — то, что я увидел воздействие моей музыки, увидел, что рабочие понимают и чувствуют ее, по-братски принимают меня в свою среду, быстро заучивают мои песни, поют их самозабвенно, как народные.

В начале тридцатых годов я вынужден был эмигрировать. Во время недолгого (несколько месяцев) пребывания в Берлине я познакомился с ведущими деятелями немецкой музыки, с их искусством. Я дожил до дня, когда большой берлинский хор, состоявший из нескольких сот рабочих, большей частью убежденных коммунистов, исполнил мою кантату для хора a cappella, написанную еще в Венгрии. (Немецкое название этой кантаты «Sowjetstern sei die Parole»). Одновременно партийное издательство опубликовало это произведение.

С 1932 года я жил в Москве. С первого же дня моего пребывания там мои коллеги окружили меня товарищеской теплотой. Мне была оказана всевозможная помощь, я получил комнату, мне предоставили инструмент. Музыкальный отдел советского радио включил в свою программу ряд моих сочинений, мне поручили написать два симфонических произведения и музыку к большой полнометражной кинокартине. Музгиз включил в план издания несколько моих пьес, созданных еще в Венгрии, затем мне заказали серию тетрадей фортепианных пьес педагогического характера. Ранее написанные мною массовые песни с новым текстом издавались тиражом в несколько сот тысяч экземпляров и побуждали к дальнейшему активному творчеству.

Все это в корне изменило условия моей жизни. Мне уже больше не приходилось перебиваться

с хлеба на квас, как в те годы, когда я работал преподавателем в частной музыкальной школе за мизерную плату или выполнял музыкальную «черную работу» за гроши. Теперь я не был одиноким и беспомощным, как раньше, не страдал от холодного безразличия к себе, как было прежде.

Мои произведения часто исполнялись по радио, в концертах. Никому не мешало то, что моя музыка — венгерская, никто не пытался заставить меня сочинять иначе, в другом духе, никто не преследовал меня за то, что я всей душой служил делу коммунизма. С общественной точки зрения, я был уважаемым человеком.

Интонация моих массовых песен, написанных в Советском Союзе, значительно отличается от созданных мною ранее. У себя на родине я должен был выражать в музыке боевые призывы униженных, затоптанных, беспощадно эксплуатируемых. С этими песнями я обращался к небольшой, но очень решительной и сознательной рабочей прослойке. Здесь, в великой социалистической стране, мне следовало перестроить свою творческую фантазию, обрести новый, свободный голос. Я писал массовые песни о героической борьбе советского народа в прошлом, о пафосе социалистического строительства. Писал я и песни для красноармейцев — ив мирное время, и в годы второй мировой войны. Большая часть их имела боевой, антифашистский характер; они поднимали голос протеста и мобилизовывали людей против угнетения и бесчеловечности, где бы они ни совершались.

Мелодика моих симфонических и камерных произведений второй половины тридцатых годов впитала в себя многое из этих массовых песен. Вследствие этого эмоциональная активность моей музыки укрепилась, ее ритмика стала тверже, звучание более драматичным. Настало время выразить в музыке эмоциональное разнообразие, лирические переживания и драматические столкновения самой жизни в социалистическом обществе, исполненной упорной борьбы и труда.

Человеческая душа богата и глубока, как бесконечность Вселенной. Но вторая мировая война не очень-то благоприятствовала мирной творческой работе. Я сознавал, хотя и не был военнообязанным, что у меня нет морального права находиться в стороне от великой борьбы советского народа, оставаться в тылу, когда миллионы советских людей жертвовали своей жизнью.

Хортистский режим погнал на воронежский фронт две тысячи одетых в солдатскую шинель венгерских трудящихся, чтобы ценой их крови помогать Гитлеру. Я знал, что мне нужно делать, и не мог поступить иначе: отложил перо, запер нотную бумагу в ящик и пошел добровольцем в Советскую Армию. Вместе с другими политэмигрантами и антифашистами мы всеми имевшимися в нашем распоряжении средствами, всеми возможными проявлениями печатной буквы и живого слова разъясняли и распространяли на фронте правду о том, что венгерские солдаты, одурманенные фашистской пропагандой, участвуют в разбойничьей войне и, воюя на стороне и в интересах многовекового исконного врага своего народа, убивают, проливают свою кровь и погибают бессмысленно. Мы стремились к тому, чтобы обманутый и преданный своими господами несчастный народ смог выбраться из фашистского болота, смог найти в себе силы самому решать свою судьбу...

Когда в Венгрии началась новая жизнь, я снял солдатскую шинель и вновь окунулся в живительную для меня работу, в музыку. Из моего жизненного опыта, из всего пережитого, перевиданного мною в течение войны, логически вытекало дальнейшее. Во все, что я пишу, — будь то камерная пьеса, симфоническое произведение или оратория, — я стараюсь внести дух того, что я называю «народным социалистическим классицизмом». Я хочу быть понятым широчайшими массами; я стараюсь своей музыкой поддерживать и вдохновлять ставший уже естественным процесс превращения венгерского народа в социалистическую нацию; и, наконец, я стремлюсь продолжать все те, живущие до сих пор и ценные для нас, традиции, которые создавались и создаются классиками мирового музыкального искусства. Именно такое искусство, к которому, повторяю, я всеми доступными мне средствами и силами стремлюсь, я называю народным, социалистическим и классическим.

К этому должен еще добавить, что вместе с постоянно обновляющимся образным содержанием искусства, вдохновляющегося всеми завоеваниями человечества, развивается и техника композиторского мастерства. Диалектическое единство этих двух компонентов способствует развитию музыкального искусства. Если же это единство нарушается, если один из названных компонентов чахнет или в ущерб другому чрезмерно возвышается, тогда наступает кризис. Иначе говоря, кризис наступает, если развитие композиторской техники становится уродливой самоцелью, если композиторская техника отчуждается от жизни и эмоционального мира людей, то есть если музыкальное отображение человеческого содержания во всех его проявлениях отвергается как чуждое музыке. Но кризис музыкального искусства наступает и тогда, когда развитие композиторской техники застревает; потому что в этом случае отображение содержания эпохи не сопровождается развитием музыкального искусства, если для выражения нового содержания насильственно применяются та‐

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание