тельные понятия о нашей национальной культуре). Почему они существуют? Потому что на такую «музычку» есть спрос, есть потребитель.

— Что же делать?! — спросите вы.

Подобно тому как врача всегда интересуют не только, и даже не столько последствия, сколько причины и истоки болезни, наше внимание должна привлечь проблема воспитания вкусов, художественных потребностей людей. Если вы, молодые музыканты, не захотите об этом думать сегодня, значит ваше будущее вас не заботит, а разговоры об «условиях», квартирах и окладах будут всегда восприниматься как иждивенчество.

Прекрасно, что есть в республике пианистка, играющая всю фортепианную музыку своих национальных композиторов, но радостно было бы встретить таких же энтузиастов и в других жанрах. Между тем в Махачкале нет ни трио, ни квартета, ни камерного оркестра, ни хорошего духового оркестра, ни ансамблей духовиков, ни... Неужели не обидно узнавать из газет, что на камерном концерте в Москве части из квартетов дагестанских композиторов С. Керимова и Арк. Агабабова исполняли артисты Москонцерта? (Исполняли, кстати сказать, весьма неважно, едва справляясь с текстом!) Разве в Махачкале не найдется четырех музыкантов, которым по вкусу и по силам ансамблевое исполнительство? Конечно, такие музыканты есть! И национальное искусство им, естественно, ближе и понятнее, чем кому-либо. И могли бы звучать, кроме тех, что я уже назвал, отличные квартеты Н. Дагирова и М. Кажлаева, пьесы Ш. Чалаева, — чем не программа для камерного вечера, даже для двух вечеров! Отчего же нет в Махачкале квартета? Нельзя ведь представить себе, что у самих музыкантов (молодых притом!) нет потребности в общении с музыкой, что, скажем, пианисты для себя, для полноты жизни, для ощущения полноценности бытия, что ли, не играют в четыре руки (между прочим, и здесь есть интересные образцы национальной музыки — у Гасанова, например). А если так, то можно найти дорогу и к слушателю. Пусть не сразу; может быть, в первое время на общественных началах; и не в зале филармонии, а в клубах, институтах, школах. В конце концов ведь не это самое важное, если хочешь быть исполнителем. Важно играть, общаться со слушателем и чувствовать, что жизнь складывается не как-нибудь, а так, как сам хочешь. Важно верить в себя, а остальное приложится.

Пусть будут в республике и квартет, и фортепианное трио, и ансамбли духовых инструментов, пусть чаще звучит хорошая, серьезная, красивая музыка — ведь все это в конце концов зависит от самих исполнителей, — а тогда и музыкальная жизнь станет иной, и отношение к нашему искусству внимательнее, уважительнее, глубже...

Сделавшись постоянным пропагандистом национальной музыки, Рена Эфендиева доказала свое право на концертную эстраду вообще и теперь свободно включает в программы классику и советскую музыку. В то время когда писались эти строки, она готовила концерт из произведений композиторов XX века, разучивала, в частности, несколько редко исполняемых пьес Шимановского, Владигерова, Онеггера, Бартока; произведения японских композиторов Кадзуо Окада и Хисотада Отака, никогда не исполнявшиеся в нашей стране, и, конечно, Прокофьева. С этой программой Эфендиева также будет выступать не только в Дагестане: ей теперь открыта дорога в концертную жизнь...

*

На этом можно было бы, собственно говоря, закончить беглый рассказ о молодой дагестанской пианистке. Можно было бы, если бы не традиция. Есть такой обычай, инерция жанра: очерк о труженике любой профессии нужно обязательно дополнить красками, свидетельствующими, так сказать, о богатстве личности, «освежить» образ сведениями о «хобби».

Я знаю Эфендиеву давно, знаю, как любит она поэзию (не Асадова! — Пастернака и Петрарку), увлекается новыми явлениями в кино, интересуется слегка (да простит меня редактор!) модной одеждой; все это я знал, но, на всякий случай, все же задал ей как-то стандартный вопрос: «Чем Вы увлекаетесь?»

Не задумываясь ни мгновения, ответила просто: «Музыкой».

Я пишу здесь о том, как в Осетии тысячу детей учат музыке, и о первом выступлении Гасанова, и о пионерах балетного искусства на Северном Кавказе, и о создании первой музыкальной школы в Дербенте, но все время я пишу об одном и том же: о страстном увлечении работой, о воодушевлении и постоянном напряженном подъеме духа, без которых невозможны были бы все эти истории; о людях, музыке отдающих силы, мысли, годы — все; о полной, самозабвенной преданности делу, называемой энтузиазмом.

Энтузиастам мой поклон и хвала!

Исполнительское искусство

Е. Добрынина

ЮРЛОВ И ЮРЛОВЦЫ

Каждый любящий музыку знает, как всегда волнительны мгновения новых соприкосновений с миром ее... Вот-вот начнется концерт, — который уже по счету в твоей жизни, а все же что-то внутри сжимается, когда затихнет, наконец, зал и в дверях артистической появится тот, кому через несколько секунд предстоит завладеть всеобщим вниманием. От того, как он идет, какова его мимика и манера держаться, каков весь его облик, во многом зависит быстрота настройки публики на определенную «волну восприятия».

У дирижеров, искусство которых из всех музыкантских профессий ближе всего к хореографическому, эта связь пластики в жизни и в творчестве особенно тесна. И разве нет определенной закономерности в том, что многим известным дирижерам как раз лучше всего и удавалось, и удается воплощать именно то, что заключено, кажется, в их собственном артистическом облике? Помните, как неторопливо шел между пультами, поводя округло и неспешно своими пухлыми ручками, Александр Иванович Орлов? Казалось, мелодии Глазунова уже реют, носятся над его головой. Или — как вылетал, будто выброшенный на сцену бурей, Ферреро. Его нервные, порывистые движения уже предвещали, чудилось, драматические коллизии Чайковского. В самой изящно-сдержанной походке Мелик-Пашаева словно таилось обещание не унизить экспрессивную кантилену Верди до банальной сентиментальности...

А сейчас разве не ощущаем мы нерасторжимую связь дирижерской и чисто человеческой пластики, скажем, у Мравинского, в царственной осанке, в горделивом, словно в камне высеченном профиле которого проступают, кажется, волевые черты особенно близкой ему музыки Вагнера, Шостаковича... Мы каждый раз ожидаем тот миг, когда легкость, элегантность Кондрашина-человека перейдет в те же качества интерпретатора — скажем, Моцарта или «моцартовского» в том же Шостаковиче.

Бывают иные дирижеры. Помните, как появлялся перед публикой Голованов? Когда в дверях, ведущих за кулисы, показывался мощный его торс, увенчанный крепкой круглой головой, и видно становилось его лицо, сморщенное недовольной миной, подчас казалось, что его, наверно, оторвали либо от интересного спора, либо даже от перебранки. Он шел, сбычившись и зло поглядывая на оркестр, и слушатель невольно думал: зачем же ему дирижировать, если так не хочется?.. У этого типа музыкантов необхо‐

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Исполнительское искусство

Е. Добрынина

ЮРЛОВ И ЮРЛОВЦЫ

Содержание