Выпуск № 4 (353) | 1968 - страница 54

— Ну, я очень рад! До свидания! Не бойтесь и смело принимайтесь за работу — все будет хорошо...

Мы дружески расстались, и я ушел, обуреваемый самыми противоречивыми раздумьями. Конечно, заслужить такое высокое доверие Прокофьева — дело нешуточное. Но дело это столь же не шуточное в отношении сложности самой работы. Оркестр Прокофьева очень своеобразен; у него свои ярко выраженные вкусы, много только ему одному свойственных повадок и, вообще, многа такого, чего нет не только у других, но, ь- первую очередь, и у меня. Рассуждая таким образом, я пришел к выводу, что непреодолимого ничего нет, — надо только внимательно вникнуть в самую суть прокофьевской партитуры и, очевидно, дело пойдет на лад.

На другой день я опять отправился в гостиницу «Москва» к директору Мариинского театра (в то время театр уже назывался им. Кирова. — Ред.) Евгению Михайловичу Радину. Он встретил меня с самой изысканной любезностью...

— ... Вы виделись с Прокофьевым?
— Вчера! — ответил я.
— Он передал Вам нашу просьбу заняться его балетом «Шут»?
— Да, он просил меня помочь ему и взять работу на себя. Выполнить эту просьбу мне очень трудно...
— Но ведь Вас просит об этом сам Сергей Сергеевич! — заметил Радин.
— Я вынужден был согласиться. Не мог отказать Сергею Сергеевичу,
— Вот и прекрасно! Я не сомневался в Вашем решении. Ну, спасибо и на этом...— Немного помолчав, Радин продолжал;
— Теперь поговорим о деловой стороне. Договор мы с Вами подпишем сейчас же, как только я вернусь в театр. Все нотные дела по примеру прошлого я попрошу вести с Вами Абрама Абрамовича⁶. Он сейчас у нас. Что Вам понадобится? — осведомился он.
— Пока только одна бумага, и если можно, то такая же, на какой я работал в Перми...
— А еще что?
— Еще что? — ответил я. — Пожалуй, ничего, если не считать правовых отношений с Прокофьевым...
— Об этом он сам говорил со мной. Ваше имя как оркестратора будет на афише, — в этом Вы можете не сомневаться.

Уже с 12 ноября 1943 года я стал заниматься «Шутом». Сначала внимательно познакомился с музыкой балета, затем стал изучать партитуру сюиты и отыскивать совпадающие места и, наконец, только 5 января 1944 года вплотную засел за оркестровку «Шута».

Работа спорилась, и занимался я почти ежедневно, считаясь только со своими консерваторскими занятиями. Мне приходилось выписывать целыми кусками уже готовую партитуру, которую я все-таки внимательно изучал и делал кое-какие вписки, отмечая их стрелочками — при начале и в конце введенного мною проведения. Сергей Сергеевич также держал свое слово и ни разу не отказался встретиться со мной. Я работал быстро⁷ и потому встречи наши становились все более уплотненными. Но Прокофьев был верен себе. Стоило мне позвонить ему по телефону и просить назначить время для свидания, как он неизменно отвечал;

— Пожалуйста! Ровно в три! У нас будет семь с половиной минут, нам хватит? — осведомлялся он и ждал моего ответа.

Мне ничего не оставалось, как каждый раз соглашаться и надеяться, что назначенное количество минут будет увеличено Прокофьев мог заинтересоваться моей работой, мог пожелать ее просмотреть более подробно и мог, наконец, предложить мне кое-что новое или что-нибудь подсказать по ходу моей оркестровки. Тем не менее каждый раз, как я приходил к нему, он вынимал свой хронометр, смотрел на него и говорил:

— Как мы уговорились, в нашем распоряжении семь с половиной минут...

Фрагмент из клавира балета «Сказка о Шуте» (третья картина) с авторскими пометками для оркестровки

Он молниеносно пробегал глазами готовую партитуру и на том месте, где я ждал его совета, немного задерживался, а иногда, взяв свой карандаш, вписывал несколько нот в текст клавира.

— Вот, кажется, было так, если мне не изменяет память...

Я никогда не злоупотреблял временем Сергея Сергеевича и сам был пунктуален до предела. Мои вопросы были точны и кратки, а его ответы — быстры и порывисты. Но както раз я почувствовал, что погружаюсь в трясину и стою перед совершенно неразрешимой, на мой взгляд, задачей. Позвонив Прокофьеву в «Москву» и получив разрешение пожаловать к нему на тринадцатый этаж в строго назначенное им время на одиннадцать с половиной минут, я решил схитрить и прийти минуты на три или четыре раньше. Вопрос был трудный, и я не был уверен, что мы разрешим его в строго ограниченный срок.

Я постучал в дверь. Сергей Сергеевич быстро впустил меня и, подойдя к своему письменному столу, посмотрел на хронометр.

— Ага! — улыбнулся он. — Вы сегодня не так точны, как всегда...

— Да! — ответил я. — У меня возникло большое затруднение, и я решил потревожить Вас чуть раньше...

— Вот из этого ничего не выйдет — я еще занят. Возьмите стакан и налейте себе апельсинного сока. Это сейчас редкость. Пока Вы его одолеете, я буду уже к Вашим услугам...

Я был немного озадачен — одиннадцать минут мне мало, и я положительно не знал, что делать. Тем не менее Прокофьев что-то дописывал и не обращал на меня внимания. Когда же наступил мой срок, он очень приветливо пригласил меня к столу.

— Ну, показывайте, чем я могу быть Вам полезен...

Я быстро раскрыл клавир и указал на смущавшее меня место.

— А! — протянул Прокофьев, — Я так и знал. Здесь были параллельные трезвучия трех кларнетов. Они вступали один вслед за другим, вот так...

Прокофьев стремительно взял свой карандаш и быстро начал вписывать отсутствующие в клавире подголоски.

— Вот, видите, как это было... Дальше — так же... Ясно?

— Ну, конечно...

— Еще что? — торопил меня Прокофьев.

Я показал еще на одно смущавшее меня место и вопросительно взглянул на своего собеседника. Прокофьев внимательно посмотрел в ноты, чуть задумался и вдруг порывисто сказал:

— Это пустяки! Такое место уже было, только в несколько ином изложении. Сличите оба проведения и Вы найдете правильное решение...

Я молчал.

— Сейчас я найду Вам этот отрывок, — продолжал Прокофьев, быстро перелистывая свой клавир.
— Вот! Вот, смотрите! Ведь это же очень просто и легко... Не так ли?
— Да! — согласился я, пока еще ничего не понимая. — Но лучше заложите это место бумажкой, а разберусь я в нем уже дома, чтобы Вас не задерживать... Прокофьев оторвал ленточку бумаги, заложил клавир и закрыл ноты.
— Ну, вот и все! До следующего раза... Да, кстати, у Вас есть что-нибудь из моих сочинений? — осведомился Прокофьев.
— Если из оркестровых партитур, то не густо... — осторожно ответил я.
— А что бы Вас интересовало? — продолжал он.
— Откровенно говоря, партитура «Александра Невского...»
— Разве у Вас нет этой партитуры?
— Я был вне Москвы, когда она вышла, и я ее, к сожалению, прозевал.
— Да, трудная задача... — проговорил Прокофьев. — Попробую... Может быть, достану...

Я поблагодарил его за любезное обещание помочь мне достать партитуру «Александра Невского» и ушел.

На этот раз работа шла еще сравнительно легко. Я быстро подвигался вперед. Как-то в первых числах февраля или в самом конце января я опять посетил Прокофьева в «Москве» (это было мое последнее посещение его в этой гостинице, так как по каким-то не совсем понятным правилам его должны были выселить из «Москвы» и перевести в «Метрополь»).

Когда я вошел к Прокофьеву и, как всегда, разложил перед ним свои партитуры и клавир, Сергей Сергеевич, просматривая ноты, неожиданно сказал:

— Я достал для Вас «Александра Невского».
— Не может быть! — изумился я.
— Ну, я Вам очень признателен...

Прокофьев не двигался с места. Он внимательно просматривал готовую партитуру и одобрительно сопел. Когда мы закончили наши дела и я выяснил все интересовавшие меня вопросы, он открыл дверку тумбочки стола, достал оттуда партитуру и передал ее мне со словами:

— Вот, возьмите эту партитуру на память о нашей совместной работе.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Фрагмент из клавира балета «Сказка о Шуте» (третья картина) с авторскими пометками для оркестровки

Содержание