Выпуск № 4 (353) | 1968 - страница 26

первопричиной неудачи. Иными словами, к неуслышанной интонации можно добавить еще много и неувиденного, и непрочувствованного, и непознанного. Ни в книге Б. Полевого, ни в партитуре С. Прокофьева.

Чтобы не быть голословной, постараюсь сперва рассказать по порядку хотя бы о том, что предстало нашим глазам в первом акте.

Снежная равнина, скупо утыканная (по заднику) редкими черными стволами. Между стволов торчит в небо кусок чего-то серого. Знакомые с книгой догадываются, что это, видимо, крыло разбитого самолета.

(Как говорится, более ничего. Не сделано ни малейшей попытки передать в условных декорациях тему оперы. И не только в первом акте, хотя это было бы особенно ценно. Допустим, не нравится художнику символика дороги, переданная очень тонко в оформлении В. Золотаревым «Повести» в Большом театре. Надо было поискать что-то другое, но столь же обобщающее. Вместо этого — обычные, вернее даже сказать, стандартные атрибуты — задник, кулисы. Весьма безлико и не динамично...)

...Приглядываемся. На авансцену из глубины ползет человек в летном шлеме и балахоне сизоголубого цвета. При ближайшем рассмотрении удается установить, что этот балахон, сшитый из легкой материи (когда человек двигается, под ней обрисовываются контуры тела), котируется здесь как летный комбинезон (?!). Кругом все бело — зима, а человек ползет без перчаток. Взмах руки — и на безымянном пальце золотом вспыхнуло... обручальное кольцо².

Свет потух на перемену картины...

...Снова торчат из снега маловыразительные палки. На руках человека... голубые (вроде дамских) перчатки. (Где он их взял? Нашел в лесу?). Он опирается на самодельные костыли, тяжело переваливается по сцене.

...Послышались голоса странного тембра: это Федя и Сережка увидели ползущего. Только «куст», за который они прятались, был им маловат: двум артисткам в мужских костюмах трудно за ним укрыться.

(Существеннее, однако, другое: если на роли ребят приглашены певицы, то почему они не поют? А если они все же говорят, то не лучше ли было бы поручить эти роли обыкновенным мальчишкам? Неужели же во всем Таллине, городе, славящемся своей хоровой культурой, нельзя найти школьников, могущих на музыке выразительно произнести свои небольшие реплики. Хотя, вероятно, найти этих артистов можно и поближе — в детском хоре театра.)

Наконец Алексея привезли в землянку к деду Михайле и положили... головой к залу, ногами к заднику. И не слышно, и не видно...

...Пятая картина. Алексей вышел на сцену в гимнастерке. . . синего цвета, как милиционер. В довершение ко всему, на ней красовался орден Красной Звезды, привинченный на левую сторону...

...Василий Васильевич приходит на обход...Он в распахнутом халате поверх формы. («Формы»? Нет, поистине художник Лембит Рооза проявил просто недюжинную фантазию, чтобы на каждом шагу «дарить» зрителя своим весьма странным видением военного костюма, который сегодня по полному праву может уже называться «историческим». В каких исследованиях нашел Рооза синие генеральские кители, затканные золотом петлицы — так сказать, уменьшенный вариант будущих генеральских погон?

Кстати, видел ли кто-нибудь хирурга, делающего операцию в костюме, хотя бы и прикрытом халатом. Это же работа, да тяжкая; надо снять с генерала китель, надеть на него рабочий халат хирурга, имеющий, как известно, застежку на спине, закатать ему ради большей похожести рукава...)

...Конечно, мне могут возразить: «Ну есть в спектакле накладки. У художника, у режиссера³. Где их не бывает. Но ведь не в этом дело».

Разумеется, не только в этом. Но и в том самом главном — в музыкальном решении, в общем режиссерском замысле, к которым я сейчас перейду, — тоже сказались отмеченные недостатки спектакля.

В чем беда Георга Отса (хочется думать, что это именно беда, а не вина)? В том, что он не слышит особенностей прокофьевской интонации? Или в том, что он не хочет ее передавать (может быть наслышавшись разных страхов по поводу «невокальности» музыки композитора)? Точно возможно лишь отметить, что Прокофьева, неповторимость прокофьевского мелоса Отс не спел. И даже формально он не решил тех действительно сложных, но благодарных вокальнотехнических задач, например особых приемов перехода от речевой декламации к вокальной, которые поставил автор перед исполнителем

_________
² Первая мысль: а ведь Алексей не женат. Но самое главное — Алексею в то время вообще не могло придти в голову надеть кольцо — это, как говорят, «из другой оперы»...
³ Примечательная деталь: Удо Вельяотс страшно удивился, узнав, что герои его «Повести» одеты, мягко говоря, не по форме. Удивился так, будто ему предложили с ходу описать костюмы егерей-лазутчиков, которыми командовал молодой Кутузов, или определить разницу выпушек уланов и гусар в битве под Аустерлицем...

роли Алексея. В результате партия, в которой заложено так много психологической экспрессии, потеряла всю свою эмоциональную остроту, трагичность переживаний, суровую замкнутость, отступившую перед силой волевого душевного сопротивления. Певец, как броней, прикрылся закругленным, «правильным» звуковедением, он «опевал» все интервалы, осуществлял плавные, слитные переходы из регистра в регистр. Все это было высокопрофессионально, но музыка Прокофьева стала походить на нечто среднее между музыкой Аренского и Массне.

Естественно, что Отсу в такой ситуации не удалось приблизиться к воссозданию правдивого характера своего героя. Вернее сказать так: Отс был естествен, прост на сцене, но это была естественность и простота самого певца, а не того человека, кем он становился на этот вечер.

Вслед за главным героем из спектакля «ушел» комиссар, потому что, во-первых, Вельяотс и Too Майсте (исполнитель этой роли) не нашли музыкальной сердцевины роли, а во-вторых, Вельяотс не сумел определить место Комиссара во взаимоотношениях его с другими действующими лицами: Комиссар все время в центре событий — недаром же именно его назвал Алексей «настоящим человеком», прежде чем сам стал таким.

«В соответствии» с первым просчетом постановщика и актера потерялась, пропала знаменитая Баллада Комиссара, его краткие, но весомые реплики, адресованные разным персонажам, прежде всего — Алексею, Клавдии.

«Повесть о настоящем человеке» С. Прокофьева

А вот что получилось «во-вторых» — с композицией образа Комиссара «в пространстве». Помнится, в Большом театре на образ Комиссара «играла» и медсестра Клавдия. По его просьбе доставала она журнал с рассказом о русском летчике Карповиче, который после тяжелого ранения, без ноги, все-таки вернулся на свой «фарман»; для него, человека, которого она полюбила, поет она, словно колыбельную, задушевную русскую песню.

В таллинском спектакле Клавдия тоже приносит журнал (такова авторская ремарка), но передает его Комиссару в общей пачке корреспонденции, так что это даже трудно заметить и тем более придать этому нужное значение. Песню же Клавдия поет всей палате, сидя на табуретке посреди сцены. И волнующая правда затаенного чувства, высказанная однажды спящему человеку, исчезает...

Сцена смерти Комиссара тоже не получилась. На этот раз из-за того, что постановщика и художника здесь потянуло на полную натуралистическую достоверность: весь спектакль они обращались с костюмами весьма вольно, но во второй сцене госпиталя зачем-то понадобилась такая подробность, как всамделишные больничные халаты, которые сразу низвели все происходящее до быта, приземлили его. И Майсте, вынужденный «играть» сердечный приступ, будучи обряженным в такой байковый халат, который уж совсем не придавал ему мужественности, смог только весьма натурально рвануться за кулисы, чтобы там «умереть» со спокойной совестью, зная, что к залу ему больше выходить не потребуется...

Неправдиво мизансценирована и линия Алексей — Комиссар. С самого начала картины Алексей сидит очень далеко от Комиссара. К тому же Отс здесь по-прежнему играет человека, не могущего передвигаться без посторонней помощи, пригвожденного к месту. Поэтому, когда Комиссару становится плохо, Алексей остается на месте, он даже не пытается подойти к нему. И та внутренняя связь двух тяжело покалеченных войной солдат, держащаяся на великой любви полкового Комиссара к людям, его вере в духовную волю, способную преодолеть самые страшные испытания, — рвется...

До сих пор я ни словом не обмолвилась о дирижере, хотя казалось бы, что за музыкальную часть он в ответе. За пультом «Повести» стоял молодой музыкант Эри Клас. Дирижер безусловно талантливый, хорошо чувствующий сцену. И кажется, слышащий музыку. Во всяком случае в оркестровых эпизодах это ощущалось. Но их немного, а во всем остальном Эри Клас подчинился общему тону спектакля, «сделанному»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

«Повесть о настоящем человеке» С. Прокофьева

Содержание