Выпуск № 2 (351) | 1968 - страница 23

прелюдии fis-moll, b-moll, B-dur и другие, дисциплина караевского мышления действительно достигает наибольшей чистоты и совершенства.

Экспозиционная устойчивость процесса развития раскрывает самые, быть может, глубинные связи композитора с народным искусством Азербайджана. Отчетливое закрепление тематически целостных пластов, их дальнейшее свободное перемещение по динамической шкале (по-своему очень характерное для «лестничной» композиции мугама) обнаруживают со всей очевидностью национальные истоки музыкального мышления Караева. Такие связи не лежат, конечно, на поверхности, но они органичны по самой своей сути¹.

Жесткая, неукоснительная логика в произведениях Караева связана еще с одним качеством — с широким использованием приема ostinato, цементирующего тональное развитие, скрепляющего форму. Остинатность как одно из частных проявлений единовременного контраста в значительной степени регулирует динамический тон музыки. Она поддерживает равновесие всех выразительных элементов и во многом определяет ту особую художественную атмосферу, где яркая эмоция всегда пронизана строгой мыслью.

И в этой области линия национальных традиций пересекается с линией современного музыкального новаторства. Композитор вовсе не отказывается от использования различных органных пунктов в их чисто жанровом значении (например, в народных сценах «Семи красавиц»). Но наряду со многими другими современными художниками он трактует ostinato как своеобразный противовес традиционным средствам развития в творчестве XIX века (секвенция, длительное модулирование и т. п.). «Остинатный принцип развития, — пишет советский исследователь, — пришел... в современную музыку на смену приемам секвенциобразного развития. Остинато по своей драматургической функции стало своеобразной "секвенцией XX века". В нем едва ли не ярче всего проявляет себя антиромантическая направленность...»². Так художественный прием вырастает в своем значении до уровня творческой декларации...

Стало своего рода традицией, говоря о Караеве, отмечать его тяготение только к крупным формам, к сложной музыкальной драматургии. Это, конечно, величайшее заблуждение. И проистекает оно, видимо, из безнадежной попытки измерить масштабность таланта масштабом формы. На самом деле Караев и замечательный мастер малых форм.

Взять, к примеру, известную фортепианную прелюдию A-dur — пьесу (всего листок клавирного текста), которая не знает поражений на своем пути к сердцам слушателей. В чем секрет этого? Скажут: тут слишком много явно прекрасного — и возвышенность лирического образа, и гармоническая полнота звучания, и редкое изящество мелодических оборотов, и отточенное голосоведение. И все это, разумеется, будет верно. Однако не забудем и неповторимость, смелость ее композиционной идеи. Лирическую музыку широкого дыхания, казалось бы вопреки логике и наперекор традиции, Караев «укладывает» в каркас четких, симметричных построений (двухчастная репризность). Соединяя несоединимое, композитор достигает особого эффекта. Форма теряет свою пассивность и начинает оказывать сопротивление музыкальному материалу, словно противодействуя его потенциальной возможности к более свободному и непринужденному развертыванию. И в этом «конфликте со схемой» рождается новое качество содержания. Лирическая музыка приобретает оттенок какой-то особой «нераскрытости», эмоциональной невесомости. И в этом ее эстетическая новизна. Таким образом, несмотря на малые размеры своей скромной формы, прелюдия A-dur с огромной силой раскрывает масштабность караевского таланта...

*

Так работает Караев — руша, сшибая прежнее, переходя к другому или взрывая одно другим. Свои искания последних лет он неожиданно увенчивает... Третьей симфонией, новым дерзким экспериментом. Можно вновь удивляться мужеству этого таланта. Той решительности, с которой он вырывается из плена собственных находок и преодолевает инерцию сложившейся манеры. Однако ни «скачкообразная» эволюция, ни стилевые «перевоплощения» не могут заслонить главных тенденций караевского творчества. Его музыкальные образы — труд вот уже тридцати лет — состоят между собой в органическом родстве. Старшие могут внешне не походить на младших, но это (вспомним линию лирических образов!) одна семья. И это сам композитор: его внутренний мир, движущийся, развивающийся, меняющий свои черты. Но человек, художник остается при этом самим собой. Остается гражданином, современником. И его гражданственность — это не только выбор значительных и актуальных тем. А его современ-

_________

¹ А между тем у нас есть еще немало охотников упрощать проблему и сводить столь сложные, опосредованные связи к прямолинейным и внешним аналогиям. Часто, например, воздействием мугама объясняют почти любое волнообразное развитие, ведущее к расширению диапазона!

² Б. Ярустовский. Игорь Стравинский. М., «Советский композитор», 1963, стр. 79.

ность — это не только новизна языка. В применении к такому большому музыканту, как Караев, гражданственность есть понятие моральное. Оно предполагает глубочайшую честность художника и чистоту его совести. Оно предполагает высшую форму профессионализма. Любая музыка — самостоятельного значения или прикладная (кино, театр), созданная по собственной инициативе или по заказу — является для композитора делом, которому он обязан отдать и отдает все свои способности.

Современность же караевского творчества определяется высокой степенью его эстетической новизны. И как всякое откровение современника оно всецело принадлежит сегодняшнему дню, даже если язык его сложен и для многих непривычен.

Когда весной 1965 года — сначала в Москве, а затем в Баку — прозвучала Третья симфония для камерного оркестра, ее восприняли чуть ли не как «тотальный» разрыв композитора со всей своей прежней манерой. Автор действительно освоил здесь совершенно новые для себя художественные средства — серийную технику письма. И надо сказать, освоил их не как дебютант, а как мастер, сосредоточив внимание на раскрытии глубинных свойств характера высокоинтеллигентного человека Советского Востока.

В то же время что-то очень существенное от прежнего Караева сохранилось и продолжило свою жизнь в совершенно новой художественной сфере Третьей симфонии. Сохранился (и усилился) караевский артистизм, лаконичная компактность формы, ее четкий и естественный звуковой рельеф. Сохранилась — пусть в общих чертах — эмоциональная строгость, сдержанность музыкальных образов. Сохранилась даже привязанность к народному искусству — в «ашугских» позваниваниях второй части (хотя, абстрагированные от реальной интонационной среды, эти жанровые ассоциации приобрели, конечно, довольно условный смысл). Наконец, сохранилась и утвердила свои права вариационность — теперь уже главный и едва ли не единственный принцип развития.

Да, талантливый и постоянно совершенствующийся художник переступил в своем творчестве еще один важный рубеж. Но можно ли считать этот скачок столь уж неожиданным и неоправданным? Является ли Третья симфония случайностью, откликом на «моду» или сложным, но естественным выводом из творческих исканий Караева?

Скажем прямо: большому композитору следует верить даже тогда, когда, быть может, не все до конца ясно в его дальнейших намерениях. Всем своим щедрым творческим трудом, всей человечностью своего искусства Караев эту веру давно заслужил. И впереди у него еще много крутых поворотов, много труда и много открытий.

*

Итак, Кара Караеву пятьдесят лет. Уже выросли и поднялись к самостоятельной деятельности его многочисленные ученики, предоставив учителю роль старшины национального композиторского цеха. Время одело художника почетной мантией патриарха. Но оно не смогло вырвать из его рук побеждающий бунтарский меч. Таков наш Караев: патриарх-бунтарь, патриарх-новатор. Творчески самый юный и самый дерзающий из композиторов сегодняшнего Азербайджана.

Да и какая, собственно говоря, разница, сколько календарных лет исполнилось человеку, который сидит в своей роденовской позе, изогнувшись белой дугой на фоне вытянутого черного торса рояля? Таир Салахов — автор известного портрета — сделал все, чтобы мы забыли о житейском и будничном. Нет досадных мелочных деталей, нет шумной суеты. С полотна художника с нами говорит талант. Талант как природный дар. Как совесть и человечность. Как художественное подвижничество и творческая победа.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание