ходит!» Но не все ли равно, как достигается впечатление легкости и совершенства? И не более ли ценно и дорого то, что достигается ценой преодоленных усилий?

Характерно, что в интерпретации Рихтером прелюдий Дебюсси колорит поражает не столько сам по себе, сколько в сочетании с ясностью мышления. Каких бы звуковых красок не добивался пианист, он ни в чем ни на йоту не поступался логикой выражения. Как-то в разговоре он заметил, что нет ничего хуже, чем играть Дебюсси неясно. И эти слова невольно вспомнились нам после исполнения 12 прелюдий в концерте 26 мая. Да, в этом поразительном исполнении отдельные фразы завораживали своей нежно-томной неповоротливостью, пассажи легко набегали, как волны на отлогий берег, иные фразы настолько тонко очерчивались, что невольно вызывали потребность в каком-то резком контрасте, а мощные звучания рождались словно из глубины рояля. Но во всем чувствовалась предельная ясность и органичность мысли, точное соблюдение меры. Профессионал, исполнитель знает, сколь трудно бывает уловить момент, когда найденные и отобранные средства перестают давать нужный, единственно верный эффект. В определении этого момента Рихтер непогрешим. Чувство меры и пропорций ни разу не покинуло его в интерпретации Дебюсси.

Говорят, что у совершенства есть один изъян: оно может наскучить. Но то совершенство, с которым мы соприкоснулись в рихтеровском исполнении прелюдий, всегда будет радовать и вызывать лишь чувство восхищения.

Заметное место в концертах занимали сочинения Шопена (Баркарола, Первая баллада). Как и всегда, Рихтер играл их своеобразно, содержательно, великолепно по мастерству. И как всегда, его исполнение Шопена вызвало различные суждения. Одних оно удовлетворило в полной степени, другим — показалось несколько натянутым, искусственным. Мне и раньше и теперь представляется, что к рихтеровскому Шопену нельзя подходить с обычной меркой. Это совсем не тот Шопен, к которому старшее поколение советских слушателей привыкло хотя бы по исполнению К. Игумнова, или Г. Нейгауза, или, наконец, по исполнению В. Софроницкого. Это и не Шопен Артура Рубинштейна или Альфреда Корто, столь памятный по их концертам в Москве в тридцатых годах. Это совсем другой Шопен. Предельно ясный, цельный — словно высеченный из единого куска мрамора. Ему, быть может, порой не чужд целомудренный холодок. Но зато он стройный, сдержанно благородный, более строгий. Это Шопен, органически чуждый чувственным преувеличениям, субъективным излияниям, повышенно лирическому пафосу. В нем преобладает внутренняя интенсивность мысли, стремление к сжатости, лаконичности выражения. В нем все проникнуто ясным духом, чистотой намерений. Словом, это Шопен, выраженный в совершеннейшей форме благородства и эмоциональной сдержанности.

Для интерпретации Сонаты h-moll Листа Рихтер использовал совсем иной арсенал выразительных средств. Его игра — с начала до конца — была стихийной, одухотворенной до предела. Казалось, перед нами развертывается сама жизнь человека с ее радостями и горестями, взлетами и падениями. Поэтические представления, драматические коллизии доминировали здесь над всем. Они словно входили в сферу музыки и сами превращались в нее. Была использована вся шкала силы и выразительности чувства — от нежнейших проявлений (вспомним хотя бы dolcissimo в среднем эпизоде сонаты или cantando espressivo во второй побочной теме) до бурной страсти (вспомним неукротимо-неистовые взрывы чувства в главной партии и в разработке сонаты). Покой, тишина и сосредоточенность органически перемежались с высочайшим накалом, крайней напряженностью, высшей степенью возбуждения. Причем взволнованности, нагнетанию чувства полностью отвечали градации силы и характер звучания. Внутренней динамике выразительности соответствовала динамика внешняя, штрихи и инструментовка (можно указать, например, на решительно-волевое, неукротимое исполнение первой темы, едко острое исполнение саркастического мотива, таинственно затянутые pizzicato вступления, как бы приоткрывающие завесу основного действия, торжественно-утверждающее ослепительное звучание Grandioso, наступательный характер fugato, сумрачно трагический колорит заключения и т. д.).

Интерпретация Рихтером Второго концерта Бартока раскрыла еще некоторые стороны его исполнительского искусства. Но заниматься детальным разбором этой интерпретации (а она того стоит) в пределах данной статьи невозможно. Пришлось бы следить за развитием пианистического действия шаг за шагом. Ибо здесь каждый такт — это шедевр. Тем не менее можно сразу же определить ее отличительные черты. Рихтер играл концерт Бартока не просто ярко, увлекательно, энергично и совершенно в виртуозном отношении. Он играл его с удивительно верным ощущением стиля, с полным проникновением в мир композитора. В его исполнении было все — и стихийный размах, и ясность мысли, и величие чувства, и тонкость нюансировки, наконец, безупречный вкус. Не знаешь, чему отдать здесь предпочтение — первой ли части концерта с ее ярким праздничным колоритом и энергичным движением, или второй, где сильная душевная напряженность была передана в сдержанных тонах,

или же третьей, напористой, бурной, исполненной волевой устремленности, изобилующей неожиданными сдвигами и перебоями ритмических акцентов. Да, все соединилось здесь в одно неразрывное целое. О таком исполнении, в котором личность автора, насколько она проявилась в данном сочинении, и личность исполнителя гармонично слились, можно лишь мечтать.

Образы прокофьевского Пятого концерта были воссозданы с отнюдь не меньшей артистической силой. Надо быть музыкантом и пианистом, чтобы понять, насколько трудно слепить воедино и преподнести «во весь рост» различные эпизоды этого концерта. Легко здесь впасть в детализацию, потерять единую смысловую нить, еще легче сыграть бесцветно, неопределенно. Между тем в интерпретации Рихтера музыка поразила как раз необычайной цельностью и рельефностью образов, верностью взятого тона. В каждой его части выступало нечто характерное (вспомним, например, добродушный гротеск первой части, поистине неудержимый натиск третьей, скупую нежность четвертой и наконец, особый свет, излучаемый в финале), и в то же время во всем чувствовалась сквозная линия развития. Ни тени, нарочитости, надуманности. Подобная интерпретация — это особый мир, воссозданный с поистине великим мастерством.

Главной особенностью исполнения Концерта B-dur Брамса являлась огромная внутренняя мощь в сочетании со сдержанностью выражения. Все усилия, казалось, были направлены на то, чтобы произведение предстало широко, величественно, полно и вместе с тем сжато, лаконично. В каждой части Рихтер заметно выделял основную линию действия, которую от начала до конца развертывал на первом плане. Отсюда и оригинальность его интерпретации Брамса: словно могущественный ваятель лепит образы, полные жизни, контрастов.

Конечно, такое исполнение, которое дает нам Рихтер, требует всего человека без остатка. Оно основано на максимуме напряжения душевных и физических сил. Оно никогда не бывает равнодушным, безликим. Рихтер играет много. Но он никогда и ни в чем — его майские концерты в Москве это лишний раз подтвердили — не теряет способности слышать исполняемое своими ушами, в своей индивидуальной окраске. Он всегда неповторимо своеобразный. Ничто не притупляет его восприимчивости, не тормозит его воображения.

И с каждым годом проникаешься все более глубоким уважением к сверхчеловеческому труду Рихтера. Он, казалось бы, достиг самых высоких вершин искусства, а идет все дальше и дальше в своем мастерстве. Поистине странные вещи творятся на свете: гиганты тоже растут...

Б. Владимирский

Наш друг пластинка

Граммофонная пластинка... Она дала и дает возможность многим людям не только приобщиться к искусству, но по желанию вновь и вновь погружаться в его стихию: услышать любимое произведение, игру замечательного музыканта, голос выдающегося певца. И все это происходит дома, в кругу семьи, близких, друзей...

Мне по душе любители музыки, для которых звучащий черный кружок способен воссоздать атмосферу концертного зала и даже оперного театра. Для настоящего ценителя музыки граммофонная пластинка — произведение живого искусства, в котором каждый раз находишь что-то новое, как будто впервые замеченное.

Амплитуда чувствительности современной звуковой бороздки настолько велика, что от нее не могут «ускользнуть» ни градус артистической увлеченности исполнителя, ни осуществляемое им творческое намерение. Долгоиграющая пластинка, особенно стереофоническая, может и должна быть непогрешимым и до тонкости правдивым запечатлением художнического откровения. Этим и объясняется то, что взыскательный мастер затрачивает немало усилий, добиваясь желаемого. Ведь запись не только точно фиксирует его возможности, но и малейшие неудачи, исполнительские просчеты.

Поэтому рождение каждой новой записи связано с немалыми трудностями и волнениями, переживаемыми как исполнителями, так и работниками студий, объединенными общими интересами.

Нередко от известных музыкантов слышишь не очень лестные отзывы о звучании грампластинок. Наиболее распространено такое мнение — «музыкальные консервы». Так ли в самом деле? Конечно, нам не всегда удается постичь и определить ту внутреннюю работу, которая происходит в артисте в момент исполнения. А значит, и понять, что именно он ищет, слушая собственную интерпретацию. Я был когда-то свидетелем того, как С. Рихтер записывал сонату Прокофьева. Он был недоволен. Многократно переписывал, особенно медленную часть. Каждый раз, прослушивая, он говорил: «Нет, не то!» — и при этом рисовал рукой замысловатую фигуру...

Я помню его размышления по этому поводу. Оказывается, при исполнении медленной части его не покидал вполне зримый образ: пустыня, которую пересекают телеграфные столбы с оборванными проводами...

Способна ли грампластинка «сохранить» са-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Б. Владимирский

Наш друг пластинка

Содержание