Выпуск № 11 (348) | 1967 - страница 51

сомольцем. А их в консерватории тех лет было немного. На нашу долю выпала организация академических комсомольских комиссий, сыгравших на первых порах большую роль в жизни советского вуза. Совместно с партийной организацией мы решали важные творческие и бытовые вопросы.

Вместе с тем не могу не вспомнить важнейшие художественные впечатления тех лет. Я впервые услышал тогда Хейфеца, Сигети, Артура Рубинштейна, Петри, Шнабеля, Ансерме, Митропулоса, Бруно Вальтера; увидел Михоэлса в «Короле Лире», Остужева...

В 30-е годы начались личные творческие контакты с крупнейшими дирижерами: с Гауком и Вацлавом Талихом я играл b-moll'ный Концерт Чайковского, с Оскаром Фридом «Пляску смерти» Листа, со Штидри — двойной концерт Моцарта (вместе с Перельманом)... Консерватория не только дала нам возможность услышать таких музыкантов, как Хейфец или Бруно Вальтер, но и помогла понять их истинный масштаб. И среди первых, кто помогал нам в этом, мне хотелось бы назвать Александра Константиновича Глазунова. С виду он казался мне суровым и недоступным, а в действительности отличался удивительной мягкостью и добротой. Зная сложности жизни в общежитии, он разрешил мне заниматься в своем кабинете. Правление консерватории, где он председательствовал, присудило мне рубинштейновскую стипендию.

Под руководством Глазунова я прошел его фортепианную сонату, мелкие пьесы, ряд ансамблевых произведений. Занимался он очень интересно. Его замечания относились преимущественно к эмоциональной стороне исполнения. Причем делал он их очень мягко, ненавязчиво, как бы вскользь. Глазунов придавал огромное значение творческой личности ученика и поэтому никогда никому не навязывал свое толкование произведения.

Та же черта отличала и моего педагога по фортепиано Леонида Владимировича Николаева. Это был музыкант широкого кругозора и тонкого интеллекта. Поражала глубина его знания самой разнообразной музыкальной литературы — не только фортепианной, но и камерной, квартетной, его замечательное искусство аккомпанемента.

В конце 30-х годов я часто встречался с Асафьевым. Когда в 1939 году, совсем молодым, я стал директором консерватории, Борис Владимирович помогал мне советами. Его беседы о музыке, об искусстве, о композиторском и исполнительском мастерстве приносили мне большую творческую радость.

А его рецензия на мои концерты, состоявшиеся в Москве в 1943 году, мне очень дорога не только как высокая оценка моей исполнительской практики; она стала для меня направляющей вехой во всей дальнейшей творческой работе.

Запомнилось и общение с Александром Вячеславовичем Оссовским, вначале как с замечательным музыковедом, лекции которого я посещал, еще будучи студентом, а затем, в 40-е годы, как со своим помощником — проректором по научной части.

Ярчайшее впечатление оставил Иван Иванович Соллертинский. Я встречался с ним и в филармонии, и в консерватории. Его глубокие и оригинальнейшие выступления, лекции, доклады я ходил слушать, будучи уже директором консерватории.

Во время поездок в Москву часто встречался с Константином Николаевичем Игумновым. Беседовал с ним и играл ему. Тонкое звуковое мастерство замечательного пианиста учило меня вслушиваться в музыкальную ткань произведения, постигать логику и красоту интонирования, открывало новые стороны исполнительского искусства. Влиянием Игумнова было вызвано, в частности, и мое новое обращение к Чайковскому.

В искусстве, как и в жизни, меня привлекают острые конфликты, бурные драматические коллизии, яркие контрасты. Поэтому, возможно, я так люблю Шекспира. В музыке мне особенно близки Бетховен и Рахманинов. Но, мне кажется, пианист не должен быть рабом своих пристрастий. Не играть произведений какого-либо композитора совсем — значит сознательно обеднять, обкрадывать себя.

Особенно представляется неверным, когда молодой пианист избегает новую музыку, в том числе сочинения своих сверстников и современников. Уже в первые годы исполнительской деятельности произведения русских и советских авторов составляли основу моего репертуара. Я был первым интерпретатором Фортепианного концерта Свиридова, Второго фортепианного концерта Дзержинского, первым (после автора) выступил с до-минорным Концертом Шостаковича, играл музыку Волошинова, Майзеля, Гольца, Глуха. И сейчас я с удовольствием играю произведения моих земляков — ленинградских авторов: Уствольской, Симонян, Червинского, Лобковского, Успенского. Очень люблю ансамблевую игру. Творческое наслаждение доставляет участие в авторских вечерах Шостаковича, на которых вместе с Михаилом Вайманом и Мстиславом Ростроповичем исполняю Фортепианное трио и вместе с Ростроповичем — Виолончельную сонату. Разумеется, при исполнении сочинений разных стилей по-разному проявляется индивидуальный почерк пианиста — одно удается больше, другое — меньше, но артист должен стремиться к тому, чтобы его репертуар был возможно более широк и разнообразен. Меня, например, привлекает романти-

ческая музыка — Шопен, Шуман, Лист. Однако, наравне с ними, в моем репертуаре имеются оригинальные произведения и транскрипции Баха, сонаты Скарлатти, концерты и сонаты Моцарта, Брамса. За рубежом, например, я чаще играю русскую и советскую музыку. Ибо там повсеместно наблюдается большой интерес к этой области фортепианного репертуара. В Австралии и Новой Зеландии, например, наибольший резонанс вызвал Скрябин, в Сан-Пауло и Токио очень хорошо принимали сочинения Симонян, Успенского, произведения еще одного ленинградского автора — Гольца тоже пользовались в Японии особым успехом.

Интерес к русскому искусству обусловлен, по-моему, интересом к русским людям, их характеру, душевному миру советского человека. В Японии я подружился с композитором Ямада и критиком Ямане, в Болгарии — с крупным музыковедом и педагогом Стояновым; много друзей у меня в Бразилии: пианисты Орнальдо Эстрелла и Алла Шик, композитор Камарго Гуарниери, писатель Жоржи Амаду. Я был близко знаком с художником Портинарием, композитором Вилла Лобосом...

Не могу не вспомнить о том ярком и теплом впечатлении, которое оставил у меня крупнейший общественный деятель Бразилии Луис Карлос Престес во время нашей встречи на его родине.

Возвращаясь из зарубежных концертных поездок, я всегда собираю свой класс и делюсь впечатлениями о жизни в других странах, рассказываю о театрах, музеях, художественных выставках, просто о встречах с людьми различных профессий, об их отношении к советскому искусству.

Как я уже говорил, педагогическая работа дает мне важнейшие творческие импульсы. Начал я ее давно, в девятнадцать лет. Будучи студентом, преподавал на рабфаке, затем работал в качестве ассистента Л. Николаева, а с 1932 года веду специальный класс в консерватории.

Основным в педагогике я считаю умение воспитывать не учеников, с готовностью выполняющих твое любое требование, а музыкантов, обладающих собственной творческой индивидуальностью, могущих умно возражать, логично спорить, иначе говоря, людей, способных в будущем к самостоятельному творчеству.

Художественные задачи, поставленные педагогом перед классом, должны, кроме прочего, способствовать объединению коллектива. Пути здесь различны. Например, в этом году мои ученики сыграли цикл — 32 сонаты Бетховена, почти весь класс принял участие во внутриконсерваторском конкурсе на лучшее исполнение советского фортепианного концерта. Четверо из них завоевали право исполнять с оркестром концерты Прокофьева, Тищенко, Цытовича, Уствольской.

Очень важно научить своих учеников воспринимать жизнь во всей ее полноте, разбудить в них общественные интересы. Сильнее и убедительнее всего здесь должен быть собственный пример. В 30-е годы я вместе со своим классом участвовал во всех «субботниках», ездил на шефские концерты.

Здесь я позволю себе небольшое отступление. Во время Великой Отечественной войны консерватория наша, как известно, эвакуировалась в Ташкент. Это было время, когда сплочение народа проявляло себя повсюду. Каждый хотел что-то сделать на пользу фронта и тыла. Это очень объединяло людей, создавало атмосферу особой всеобщей ответственности. Ленинградская консерватория тогда собрала вокруг себя весь цвет музыкально-педагогической мысли, всех преподавателей и профессоров, которые силою обстоятельств были вынуждены покинуть родные города. Точно так же обстояло дело со студенческим составом. Еще по дороге из Ленинграда в Ташкент консерватория словно обрастала талантливой молодежью и замечательными специалистами. Сплотившись в единый коллектив, мы проводили огромную музыкально-общественную работу в столице и на территории всей республики. Перед возвращением консерватории в Ленинград узбекское правительство отметило ее роль в деле культурного развития Узбекистана. Многие тогда были награждены орденами.

В те времена мы создали комсомольские фронтовые бригады, струнный оркестр и вокальный ансамбль для работы среди строителей тыловых предприятий и госпиталей. Наш симфонический оркестр систематически давал концерты в городе и за его пределами. Вам должно быть известно, что третья премьера Седьмой симфонии Шостаковича прошла (после Новосибирска и Куйбышева) в Ташкенте. Постановкой тогда руководил профессор Мусин, а в оркестре сидели все — от таких маститых музыкантов, как профессор Штример, до юношей и мальчиков из десятилетки — сверстников Ваймана, Гутникова, Комиссарова и других.

Во время блокады Ленинграда мне удалось дважды прилететь туда на самолете. И оба раза я присутствовал на незабываемых концертах в Малом зале консерватории, где тогда отапливали печками-«буржуйками», ибо не работало отопление и взрывами были выбиты все стекла.

Надо сказать, что небольшая часть нашего коллектива осталась в городе Ленина. Это — Оссовский, певцы Павел Андреев и Зоя Лодий, пианисты Александр Каменский и Тамара Салтыкова. В дни моих приездов, когда я был как бы посланцем с материка, где об оставшихся думали, волновались друзья, товарищи, близкие, работ-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание