Выпуск № 11 (348) | 1967 - страница 54

Выступая на сцене, я, однако, понимала, что еще многому должна научиться. И тут мои самые горячие слова благодарности замечательным труженикам— концертмейстерам Владимиру Николаевичу Сапегину, который отдал нашему театру четверть века жизни (сейчас он в Ашхабадской филармонии) и особенно Марии Вильгельмовне Табацкой — моему подлинному наставнику и верному другу до сих пор. Мастер своего дела, человек огромной культуры, отличного вкуса, накопившая опыт в оперных труппах Еревана и Одессы, она разучивала с группой наших ведущих артистов партии русского и западноевропейского репертуара. Работник Табацкая удивительный. Она проводила не только индивидуальные занятия, но и спевки, так что дирижер получал «из ее рук» готовые ансамбли и целые сцены. Очень помогала она артистам и в освоении русского языка. Не требовался даже специальный педагог. А кроме меня и еще нескольких человек, бегло говоривших по-русски, многие нуждались в ее серьезной помощи...

Татьяна до сегодняшнего дня остается моей любимой классической партией...

Училась я и у приезжавших к нам в республику для участия в различных постановках режиссеров и дирижеров. Ведь каждый мастер имеет свой почерк. Познакомишься с каждым — пополнишь и собственный багаж...

1945 год, радостный год Победы, стал для меня вдвойне радостным, ибо был знаменательным рубежом артистического пути. В том году на сцене нашего театра были поставлены (на туркменском языке) «Евгений Онегин» Чайковского и «Чио-Чио-сан» Пуччини. Я впервые спела Татьяну и мадам Баттерфляй.

«Евгений Онегин» на туркменском языке... По правде говоря, мы, молодежь, даже мечтать не смели о гениальной опере Чайковского. Но художественное руководство театра правильно рассудило, что талант артиста мужает только в преодолении трудностей. Мне кажется, выбор был сделан правильный. Оказалось, что распевный русский мелос близок и вполне доступен туркменским певцам. Состав труппы у нас тогда был такой, о котором мечтал композитор, предназначавший своего «Онегина» оперной студии Московской консерватории: всем по 20–22 года, хотя кое-кто из нас и носил звания заслуженных артистов республики (в 1943 году эти звания присвоили А. Аннакулиевой, С. Мурадовой и мне). Успех спектакль имел необыкновенный, достать билеты было невозможно. Может быть, далеко не все зрители хорошо понимали смысл происходившего, ходили, главным образом, смотреть, как свои, туркмены, поют и играют знаменитую русскую оперу. После «Онегина» и «Чио-Чио-сан» центральные газеты писали, что наш коллектив выдержал экзамен на «аттестат зрелости».

Татьяна до сегодняшнего дня остается моей любимой классической партией. Я вижу в этом лирическом образе близкие, родные черты, чувствую, как много у меня с ним общего. Я нахожу — пусть это не покажется странным — тесное, душевное родство между характерами пушкинской героини и туркменской женщины. Туркменки обычно тоже очень сдержанны на внешние проявления чувств, замкнуты, стеснительны. Они умеют так же глубоко затаенно любить. Быть может, и о представительницах других национальностей можно сказать подобное — ведь Татьяна воплощает лучшие свойства женщины вообще. Но когда я пела в «Онегине», мне всегда казалось, что я рассказываю о родном мне человеке..

А какая это школа вокального и сценического мастерства! Сейчас «Сцена письма» Татьяны стала чуть ли не учебным репертуаром — ее поют студентки консерватории, но по-настоящему донести богатейший психологический смысл этой сцены очень трудно. Тут не требуется особой вокаль-

ной виртуозности, нет эффектных выигрышных мест, но в каждом кусочке так явно видна цельная натура! И нужно сыграть сцену «на одном дыхании», в то же время передав богатство и контрастность переживаний героини. Актрисе надо в течение спектакля буквально переродиться, чтобы показать огромный диапазон роли — от юной неопытной девушки до зрелой, гордой и стойкой женщины. До сих пор я всегда торжественно готовлюсь к спектаклю — рядовой ли он или праздничный, с нашими исполнителями или с гастролерами (мне довелось выступать в «Онегине» вместе с П. Лисицианом, Е. Кибкало и другими певцами).

Музыка Чайковского заметно воздействовала и на нашу публику. Несмотря на то, что с самого открытия наш зрительный зал бывал всегда полон (драматический театр уже приобщил туркменов к сценическому искусству), оперу еще не слишком хорошо понимали, не сразу привыкли к ней. И то сказать — столько столетий не знали мои соотечественники даже хорового пения! Нельзя было ожидать сразу появления «просвещенных любителей»,

Сейчас смешно вспоминать, как удивлялись неискушенные в оперных условностях слушатели (точно так же, как мы когда-то на «Риголетто») на первых спектаклях. «Нельзя же так: от начала до конца петь и петь, — говорили мне. — Есть у тебя хорошая песня — пой. А ты поешь все время... Куда это годится? Ты ведь дома не поешь, вместо того чтобы говорить?!» Первое время наши зрители даже аплодировать стеснялись. Что скрывать, в народе к профессии актера долго относились весьма пренебрежительно, особенно к женщинам-актрисам. Когда я выходила замуж за певца нашего театра, родственники мужа очень огорчались за него: как же, женится на девушке, которая на сцене, перед всем народом, поет, обнимается и целуется с другими мужчинами? Что за жена будет, что за мать его детей? Не в один день исчезают выкованные веками цепи предрассудков...

Но ко времени постановки «Евгения Онегина» восприятие оперного спектакля стало совсем иным. Между артистами и зрительным залом словно ниточки какие-то протянулись — мы чувствовали понимание, одобрение.

И мы старались, как могли, удовлетворить этот пробуждающийся интерес к новой культуре. Большой радостью стало для меня участие в новых туркменских операх — «Шасенем и Гариб», «Лейли и Меджнун», а также в других национальных спектаклях, где я исполняла главные роли. Особенно дороги мне трепетная Шасенем и преданная Лейли — партии, которые я пела много лет подряд.

Мы были пионерами и в том, что сейчас называют массовой работой. Нет, наверное, в Туркмении колхоза или нефтяного промысла, где бы мы ни побывали с концертами. За 300 километров от города, в самые предгорья забирались. Знали — ждут нас люди. Может быть, им не столько интересно послушать оперную арию, сколько на нас самих взглянуть. Мы для них — живое олицетворение того, что дала Советская власть простому туркмену, чего каждый может достичь, если есть талант и воля. Приедем усталые после дальней дороги, пылью покрытые, как чадрой, только глаза блестят. Прямо посреди хлопкового поля остановимся, стащим с грузовика рояль, и даем концерт. А люди так радуются, так нам благодарны, что не знают, куда нас посадить, чем угостить. По древнему обычаю, в каждом колхозе обязательно барана режут, в нашу честь поют бахши. Тут и про усталость забываешь, чувствуешь, что по-настоящему служишь своему народу. Да, мы в молодости были выносливы и взыскательны к себе, излишним самомнением не страдали, труда не боялись. Может, оттого, что хорошо понимали, как нам повезло, — в советское время родились! Я считаю: нашему поколению выпало большое счастье — мы росли вместе со своим народом, с его культурой, его самосознанием. И этот стремительный рост Родины отражался на судьбах артистов всех среднеазиатских республик:

В 1965 году, после первой декады туркменского искусства и литературы в Москве, я получила высшую награду — звание народной артистки СССР. Была я тогда едва ли не самая молодая из народных артисток страны... С тех пор, где бы я ни выступала — за границей ли, в Москве или на сцене родного театра, — ни на минуту не забывала об ответственности, которую такое звание накладывает.

В нашем театре теперь много молодежи, как правило окончившей вузы в Москве, Ленинграде, других крупных городах. Мы, старшие, стараемся помочь ей и советом, и делом. А главное — Стараемся верно направить ее художественное воспитание. Ведь от отношения к труду, к коллективу, к своему таланту, наконец, зависит, выйдет ли из студента настоящий артист. Кому же и предостеречь его, и оберечь, и напутствовать, как не ветеранам (что поделаешь — так нас теперь называют...)!

Молодую талантливую солистку Ашхабадской оперы заслуженную артистку республики М. Шахбердыеву называют «туркменским соловьем». Она — одна из тех, кто идет нам на смену. И я часто говорю ей: «Работай упорно, не щади себя. Успех и награды придут — не думай о них. Всегда чувствуй, что ты слуга народа и служи ему достойно».

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Татьяна до сегодняшнего дня остается моей любимой классической партией...

Содержание