ПРИНЯВШИЕ ЭСТАФЕТУ

В. Дельсон

Артист по призванию

Среди воспитанников Московской консерватории Д. Башкирову — теперь уже известному пианисту и успешно работающему педагогу — надлежит, по-видимому, занять особое место.

Некоторые факты его творческой биографии внешне лишь варьируют ставший теперь типичным путь многих советских пианистов послевоенного поколения: консерватория, конкурс, концертные залы. Нет, в этом нет оригинальности. Особенность Башкирова в его таланте — сильном, четко обозначенном.

Уже студентом пианист сразу же выявил себя как неистовый романтик, романтик «до конца». Горячность, стихийная виртуозность, отдача всего себя — характеризовали юного артиста. Яркие достоинства и как продолжение их — весьма ощутимые недостатки: эмоциональная «заразительность», создающая мгновенный контакт с аудиторией и постоянная взвинченность, утомительная «наэлектризованность», приводящая порой к внешней аффектации. Отсюда же не всегда оправданные «набрасывания» на клавиатуру, недостаточный контроль за звуком, порой «деревянные», резковатые звучания, увлечение non legat’ной игрой, «заносящие» темпы, моменты «рваной» фразировки в повышенно экспрессивных эпизодах.

Однако «негативные» черты башкировского пианизма уже тогда органически сочетались с иными, более, скрытыми, лишь потенциально ощущавшимися свойствами его дарования: пианист с особой сосредоточенностью высказывался в лирических фрагментах, стремился углубиться в специфику духа и стиля произведения, подчинить свою щедрую виртуозность задачам правды выражения.

В годы учебы и конкурса (Париж, 1955 г., Grand Prix ) Башкиров все время развивается как музыкант, артист, виртуоз и, главное, как творческая личность. И все же неясно — сможет ли он выйти на тот рубеж высшего исполнительского мастерства, когда музыкант окончательно перестает заниматься самодельной фразировкой, или виртуозностью, как таковой. Это дано очень немногим, но лишь они достигают вершин истинного искусства... Найдется ли у пианиста достаточно сил преодолеть «критическую температуру» своего артистического успеха?

Быстро развив сильнейшую сторону своего дарования — предельную интенсивность исполнительского выражения. Башкиров значительно медленнее освобождался (полностью — лишь в последнее время) от присущей его искусству «вспышковой» выразительности, которая, как и все чрезмерно примененное, часто теряла силу художественного воздействия. Но артист шел по верному пути.

Постепенно в его впечатлительное сознание проникает мысль о значении в искусстве внутренне углубленной экспрессии, корректируемой тонким, рациональным интеллектом. По-видимому, здесь надо искать корни усиливающегося и поныне интереса Башкирова к Баху, Глюку, Моцарту, к лирике Шуберта и Шумана, к сосредоточенно-сдержанной поэзии Прокофьева. Строгая игра с ее глубинной впечатляемостью постепенно перестает ассоциироваться в представлении пианиста со столь чуждым всей натуре артиста академическим исполнительством (нередкая и малообоснованная ассоциация многих молодых исполнителей!). Он все более осознает, что кипящая лава страстей должна быть укрыта за «семью печатями»; только тогда она сохраняет

свой жар и оставляет непреходящий след в психике слушателя; мгновенно и до основания растрачиваемая в вулканических вспышках, она не успевает приобретать законченные скульптурные формы, не открывает слушательской аудитории самый значительный момент схватывания и укрощения материала волевым действием музыканта-ваятеля. А ведь только так создается действенно-напряженное искусство, к которому столь самозабвенно стремится Башкиров.

Но вот молодой исполнитель пришел к этапу, когда он, вольно или невольно, должен был связать свое импульсивно-романтическое искусство с художественным интеллектуализмом, свойственным высоким образцам современного исполнительства. И надо сказать, в умении «осовременить» романтику пианист выказывает особый дар. Теперь, наряду с типично романтической увлеченностью, эмоциональной непосредственностью, артиста глубоко захватывает свойственное нашему веку обострение конфликтности, укрупнение и поляризация образов, динамика драматургического развития.

Именно потому и романтика его искусства, и романтика в его искусстве приобретают явно, новые черты. Здесь нет места стихийному «переносу» эстетических принципов из «века минувшего в век нынешний». Поэтому же его прочтения, скажем, Шумана или Брамса — рельеф динамики и горизонт видения в их произведениях — острее и резче, чем у многих пианистов одного с ним поколения.

Особым чувством современного надо объяснить и характерное для Башкирова стремление к режиссерски властному воплощению музыки —- воплощению художника, не только отражающего мир через увеличительную призму, но и вторгающегося в него, изменяющего его своей волей. Отсюда склонность к императивным акцентам, энергично очерченным ритмам, четкой определенности агогики и динамики — исполнительским приемам, приводящим к чеканной рельефности рисунка, предельной выявленности своего отношения к исполняемому. Вот почему пианиста влекут не столько образы-настроения («состояния»), сколько образы-действия («свершения»). Вот почему даже в интерпретациях Дебюсси он не столько воплощает живописную красочность, сколько динамику, процессуальность конкретных явлений. (Кстати, его трактовки поэтому же диаметрально противоположны, скажем, творческим решениям Самсона Франсуа.) При всей тонкости пианистического колорита пьесы Дебюсси у Башкирова («Остров радости», «Фейерверк», «Менестрели», «Затонувший собор» и другие) по большей части столь же реальны, действенно-выразительны, как и породивший их поэтический или жизненный образ.

По тем же причинам в его Шуберте слушатель найдет скорее очарование самих австрийских песен, танцев, крестьянских лендлеров, народных «Lied» (сюита «венских вальсов», третья часть Сонаты ля мажор соч. 120 и другие), нежели отвлеченную мечтательность раннего романтизма.

Итак, исключительно активное, волевое начало — одно из сильнейших «магических» средств подчинения слушательского внимания — остается неизменно характернейшей стороной фортепианной игры Башкирова, остается и постоянная увлеченность и ощущение сиюминутности творимого: ни одной секунды «безразличия», ни одного мгновения интерпретаторской вялости! Однако его исполнительское творчество теперь все более пронизывает чувство художественной ответственности (интеллектуальная фундаментализация замыслов!), и лишь на этом пути артист обретает подлинную зрелость, истинное мастерство.

Такая неуклонная, непрекращающаяся эволюция говорит, разумеется, о значительности, своеобычности дарования, о сильных человеческих качествах, о глубоких потенциях артиста... Но надо ли доказывать, что она облегчается в том случае, если музыкант прошел подлинную школу,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ПРИНЯВШИЕ ЭСТАФЕТУ

В. Дельсон

Артист по призванию

Содержание