Выпуск № 1 (338) | 1967 - страница 55

Итак, на дворе зима, улица на треть подрублена сумерками и весь день на побегушках. За „ей отставая в вихре снежинок, гонятся вихрем фонари. Дорогой из гимназии имя Скрябина, все в снегу, соскакивает с афиши мне на закорки. Я на крышке ранца заношу его домой, от ! „его натекает на подоконник. Обожанье это I бьет меня жесточе и неприкрашеннее лихорадI т Завидя его, я бледнею, чтобы вслед затем ; густо покраснеть именно этой бледности. Он ко f мне обращается, я лишаюсь соображения и s слышу, как под общий смех отвечаю что-то невпопад, но что именно, — не слышу. Я знаю, что он обо всем догадывается, но ни разу не пришел мне на помощь. Значит, он меня не щадит, t и это именно то безответное, неразделенное i чувство, которого я и жажду. Только оно, и чем оно горячее, тем больше ограждает меня [ от опустошений, производимых его непередаваеi мой музыкой. j; Перед отъездом в Италию 1 он заходит к нам прощаться. Он играет, — этого не описать, — он у нас ужинает, пускается в философию, просто, душничает, шутит. Мне все время кажется, что , он томится скукой. Приступают к прощанью. Е , Раздаются пожеланья. Кровавым комком в об£ щую кучу напутствий падает и мое. Все это годо ворится на ходу, и возгласы, теснясь в дверях, № постепенно передвигаются к передней. Тут все jj опять повторяется с резюмирующей порыви, стостью и крючком воротника, долго не попадающим в туго ушитую петлю. Стучит дверь, дважды поворачивается ключ. Проходя мимо . рояля, всем петельчатым свеченьем пюпитра еще говорящего о его игре, мама садится проад сматривать оставленные им этюды 2 , и только первые шестнадцать тактов слагаются в предложенье, полное какой-то удивляющейся готовг кости, ничем на земле не вознаградимой, как я без шубы с непокрытой головой скатываюсь вниз по лестнице и бегу по ночной Мясницкой, чтобы его воротить или еще раз увидеть. 5» ^ Т ° испытано каждым. Всем нам являлась М т Р ади ^ ия ' всем обещала лицо, всем, по-разному, 0 СВ ° е °® eL 4 aHbe сдержала. Все мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и име0 ЛИ СЛ ' |ГЧа ^ лкэбить. Никогда, прикрывшись кличкои среды, не довольствовалась она сочиненным 0 ней сводным образом, но всегда отряжала к нам какое-нибудь из решительнейших своих исключений. Отчего же большинство ушло в обли

ке сносной и только терпимой общности? Оно

«Охранной грамоты» ложения».

*7 Советская музыка Ms 1

и очерка «Люди и по

СКРЯБИН

лицу предпочло безличье, испугавшись жертв, которых традиция требует от детства. Любить самоотверженно и беззаветно, с силой, равной

квадрату дистанции, — дело наших сердец, пока мы дети.

Конечно, я не догнал его, да вряд ли об этом и думал. Мы встретились через шесть лет, по его возвращении из-за границы 3 . Срок этот упал на отроческие годы. А как необозримо отрочество, каждому известно. Сколько бы нам потом ни набегало десятков, они бессильны наполнить этот ангар, в который они залетают за воспоминаньями, порознь и кучею, днем и ночью, как учебные аэропланы за бензином. Другими словами, эти годы в нашей жизни составляют часть, превосходящую целое, и Фауст, переживший их дважды, прожил сущую невообразимость, измеримую только математическим парадоксом. Он приехал, и сразу же пошли репетиции «Экстаза». Как бы мне хотелось заменить теперь это названье, отдающее тугою мыльною оберткой, каким-нибудь более подходящим! Они происходили по утрам. Путь туда лежал разварной мглой, Фуркасовским и Кузнецким, тонувшими в ледяной тюре. Сонной дорогой в туман погружались висячие языки колоколен. На каждой поразу ухал одинокий колокол. Остальные дружно безмолвствовали всем воздержаньем говевшей меди. На выезде из Газетного Никитская била яйцо с коньяком в гулком омуте перекрестка. Голося, въезжали в лужи кованые полозья и цокал кремень под тростями концертантов. Консерватория в эти часы походила на цирк порой утренней уборки. Пустовали клетки амфитеатров. Медленно наполнялся партер. Насилу загнанная в палки на зимнюю половину, музыка шлепала оттуда лапой по деревянной обшивке органа. Вдруг публика начинала прибывать ровным потоком, точно город очищали неприятелю. Музыку выпускали. Пестрая, несметно ломящаяся, молниеносно множащаяся, она скачками рассыпалась по эстраде. Ее настраивали, она с лихорадочной поспешностью неслась к согласью и, вдруг достигнув гула неслыханной слитности, обрывалась на всем басистом вихре, вся замерев и выровнявшись вдоль рампы. Это было первое поселенье человека в мирах, открытых Вагнером для вымыслов и мастодонтов. На участке возводилось невымышленное лирическое жилище, материально равное всей, ему на кирпич перемолотой вселенной. Над плетнем симфонии загоралось солнце Ван Гога. Ее подоконники покрывались пыльным архивом Шопена. Жильцы в эту пыль своего носа не совали, но всем своим укладом осуществляли лучшие заветы предшественника.

Без слез я не мог ее слышать. Она вгравировалась в мою память раньше, чем легла в цинкографические доски первых корректур. В этом не было неожиданности. Рука, ее написавшая, за шесть лет перед тем легла на меня с неменьшим весом.

Чем были все эти годы, как не дальнейшими превращениями живого отпечатка, отданного на произвол роста? Не удивительно, что в симфонии я встретил завидно счастливую ровесницу. Ее соседство не могло не отозваться на близких, на моих занятиях, на всем моем обиходе. И вот как оно отозвалось.

Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней — Скрябина. Музыкально лепетать я стал незадолго до первого с ним знакомства. К его возвращенью я был учеником одного поныне здравствующего композитора 4 . Мне оставалось еще только пройти оркестровку. Говорили всякое, впрочем важно лишь то, что если бы говорили и противное, все равно, жизни вне музыки я себе не представлял.

Но у меня не было абсолютного слуха. Так называется способность узнавать высоту любой произвольно взятой ноты. Отсутствие качества, ни в какой связи с общею музыкальностью не стоящего, но которым в полной мере обладала моя мать, не давало мне покоя. Если бы музыка была мне поприщем, как казалось со стороны, я бы этим абсолютным слухом не интересовался. Я знал, что его нет у выдающихся современных композиторов, и, как думают, может быть, и Вагнер и Чайковский были его лишены. Но музыка была для меня культом, то есть той разрушительной точкой, в которую собиралось все, что было самого суеверного и самоотреченного во мне, и потому, всякий раз, как за каким-нибудь вечерним вдохневеньем окрылялась моя воля, я утром спешил унизить ее, вновь и вновь вспоминая о названном недостатке.

Тем не менее у меня было несколько серьезных работ. Теперь их предстояло показать моему кумиру. Устройство встречи, столь естественной при нашем знакомстве домами, я воспринял с обычной крайностью. Этот шаг, который при всяких обстоятельствах показался бы мне навязчивым, в настоящем случае вырастал в моих глазах до какого-то кощунства. И в назначенный день, направляясь в Глазовский 5 , где временно проживал Скрябин, я не столько вез ему свои сочинения, сколько давно превзошедшую всякое выраженье любовь и свои извинения в воображаемой неловкости, невольным поводом к которой себя сознавал. Переполненный номер четвертый тискал и подкидывал эти чувства, неумолимо неся их к страшно близившейся цели по бурому Арбату, который волокли к

Смоленскому, по колено в воде, мохнатые потные вороны, лошади и пешеходы.

Я оценил тогда, как вышколены у нас лице» мышцы. С перехваченной от волненья глот» я мямлил что-то отсохшим языком и запцг свои ответы частыми глотками чаю, чтобы не' дохнуться или не сплоховать как-нибудь еще По челюстным мослам и выпуклостям » ходила кожа, я двигал бровями, кивал и у,бался, и всякий раз, как я дотрагивался у пе; носицы до складок этой мимики, щекотливо» садкой, как паутина, в руке у меня оказыю судорожно зажатый платок, которым я вне и вновь отирал со лба крупные капли пг С затылка, связанная занавесями, всем пере, ком дымилась весна. Впереди, промеж хозя удвоенной словоохотливостью старавшихся вы сти меня из затруднения, дышал по чашкам я шипел пронзенный стрелкой пара самовар, в билось отуманенное водой и навозом со» Дым сигарного окурка, волокнистый, как ■ репаховая гребенка, тянулся из пепельнищ свету, достигнув которого, пресыщенно полз нему вбок, как по суконке. Не знаю отчего, этот круговорот ослепленного воздуха, ив рявшихся вафель, курившегося сахару и горшего, как бумага, серебра нестерпимо усугуб; мою тревогу. Она улеглась, когда, перейд! залу, я очутился у рояля. i Первую вещь я играл еще с волнением, г рую — почти справясь с ним, третью, — по# шись напору нового и непредвиденного. О чайно взгляд мой упал на слушавшего.

Следуя постепенности исполнения, он спер поднял голову, потом — брови, наконец,!! расцветши, поднялся и сам, и, сопровождаяменения мелодии неуловимыми изменения улыбки, поплыл ко мне по ее ритмической л: спективе. Все это ему нравилось. Я поспес кончить. Он сразу пустился уверять меня, • о музыкальных способностях говорить неле' когда налицо несравненно большее, и мне!зыке дано сказать свое слово. В ссылка! промелькнувшие эпизоды он подсел к рог 1 чтобы повторить один, наиболее его прив* ший. Оборот был сложен, я не ждал, чтобы: воспроизвел его в точности, но произошла К 1 гая неожиданность, он повторил его не в ' тональности, и недостаток, так меня мучили- 1 все эти годы, брызнул из-под его рук, как г 1 собственный.

И опять, предпочтя красноречью факта nf вратности гаданья, я вздрогнул и задумал > двое. Если на признанье он возразит мне: ря, да ведь этого нет и у меня», тогда—* 0 ? шо, тогда, значит, не я навязываюсь музыке она сама суждена мне. Если же речь в он

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание