Идеи Октября освещают планету

Ганс Эйслер: «Истинно историческая личность»

Бунге: Хочу напомнить Вам Ваше мнение о Брехте как о писателе, стоявшем на плебейской позиции, рассматривавшем общество снизу.

Эйслер: Да, я считаю это главным достоинством Брехта. Почти все его персонажи увидены снизу как и господствующий класс, как бы «укороченными». Такая «плебейская» позиция (и в поэзии) прямо-таки поразительна у Брехта. Впрочем, прежде всего надо по-новому определить само слово «плебей». В Гамбурге мне пришлось и его заново формулировать, поскольку студенты не имели о нем понятия. Ведь бюргер в слово «плебей» вносит нечто унизительное. «Он — плебей» адекватно «Он — необразован, груб». Но в марксистской терминологии «плебейство» оказывается добродетелью. <...>

В чудесном стихотворении «Возникновение книги Таотекин»⁷ по-плебейски изображен таможенник. Когда ему объясняют что, собственно, открыл человек (а открыл он, что мягкое покоряет жесткое), то сборщик пошлин спрашивает: «А что он с этого имел?»... Так возникает плебейская фраза и рождается драгоценная поэзия. А вспомните, например, как с подлинно плебейских позиций выведен господствующий класс в «Кавказском меловом круге»! Какими плебейскими увидены боги в «Добром человеке из Сезуана»! В примечаниях Брехта сказано: «Чем больше они загнивают, тем больше отливают золотом». В финале они должны появиться, сверкая золотом, поскольку окончательно прогнили. У Брехта меняются даже боги. Полагаю, мне нечего говорить о таких мастерских произведениях, как «Мать», «Святая Иоанна скотобоен» (одной из моих любимых пьес), «Круглоголовые и остроголовые» (чистейшее плебейство в самом благородном смысле слова).

Брехта нельзя характеризовать только как абстрактного марксиста. Плебейское начало в марксизме, великолепно транспонированное в искусстве, создает новый, плебейский реализм, какого еще не было в немецкой литературе. Скажем откровенно, положа руку на сердце. Отбросьте «Ткачей» Герхарта Гауптмана, действительно написанных по документам о восстании ткачей, отбросьте «Мамашу Вольф» ⁸, лучшую из наших комедий. Где окажется плебей в немецкой литературе? У Томаса Манна он появляется в трех остроумных строках в «Будденброках». В «Волшебной горе» и в «Докторе Фаусте» его нет вообще. Рабочего нет, как нет и плебейской позиции. У Томаса Манна все — «литература», виртуозная литература (не всегда в лучшем смысле). У Брехта же нет «литературы». Уже потому, что он народен и самобытен. Удивительно: его произведения художественно очень высоки и при этом «низменны» — я говорю иронически, — потому, что подлинно народны. В них нет никакого надувательства, никакого звона; все там понятно любому человеку с любым уровнем образования. Они доступны даже банкирам, находящимся «на низшем образовательном уровне». (Выражение не мое, а Пруста.) Даже правящий класс, ничего не смыслящий в искусстве, и к тому же необразованный, даже он может получить удовольствие от сочинений Брехта. О рабочих и говорить не приходится, ибо это их литература. Брехт писал в своем дневнике: «Рабочий класс всегда будет говорить, что я написал то-то и то-то». Это знаменитое высказывание.

Плебейской должна быть не только сама идея писать для кого-то, но и взгляд, точка зрения, высказанная в произведении. Вот азбука искусства Брехта, от его утонченной лирики до великих драм <...> В развернутой характеристике Брехта плебейское начало нужно акцентировать обязательно, иначе он будет освещен неверно. Точно так же, как неверно говорить о Брехте-марксисте, не упоминая имени Ленина.

_________

Окончание. Начало см.: «Советская музыка», 1969 г. № 11.

Бунге: У Брехта есть пьесы, стихи и проза, в которых плебейское начало проводится косвенно. Оно присутствует, но не особенно выдвигается.

Эйслер: Это его общая позиция!

Бунге: Но в «Делах господина Юлия Цезаря» плебейский взгляд демонстрируется — там воспроизводится дневник Раруса ⁹. И тем не менее, у Вас есть возражения против этой книги?

Эйслер: У меня никаких возражений нет! Я лишь считаю, что Гегель или Маркс не согласились бы с ней. Конечно, они не могли предвидеть, что книга будет написана во времена таких диктаторов, как Гитлер и Муссолини. Брехт считал плебейской необходимостью разложить диктатора на части. Почитайте у Гегеля в «Истории философии», что он пишет о Цезаре. Брехт был знаком с этим не хуже меня, и то, что он не принимал позиции Гегеля во внимание, свидетельствует о смелости Брехта в осмыслении классиков.

Гегель говорит: для камердинера героев нет. Это удерживало многих от, так сказать, камердинерских обязанностей — соблазна разглядывать «в нижнем белье» тех, кто на мировом театре играет первостепенную роль. Но Брехту это удается. Он... сделал именно то, о чем любой дурак сказал бы: «Брехт, так не годится! Нельзя же Цезаря, укрепившего центральную власть в Риме (подобно Елизавете в Англии), разбирать по косточкам и изображать всего лишь разложившимся болтуном». Но Юлий Цезарь у Брехта не только разложившийся и не только болтун. Это притча о том, как биржевики, спекулянты пшеницей создают Цезаря. Но прежде всего — о том, как долги заставляют человека стать Цезарем. И все это написано таким чудесным немецким языком и так остроумно, что я готов... безоговорочно отстаивать эту книжицу. Здесь моя совесть чиста, тогда, как Корш, Беньямин и другие друзья Брехта ¹⁰ решительно отговаривали его от завершения книги...

Бунге: Существует опасность, что читатели подумают, будто в своих работах, где описываются исторические личности, Брехт хотел главным образом воссоздать историю этих лиц: в «Жизни Галилея» — историю подлинного Галилея, а в «Делах господина Юлия Цезаря» — подлинного Цезаря...

Эйслер: В «Делах господина Юлия Цезаря» исторического Цезаря не получилось. Это собирательный образ диктатора.

Бунге: То же самое и с Галилеем.

Эйслер: Но там полнее используется история.

Бунге: Брехт берет из истории необходимое для фабулы — и в «Галилее», и в «Цезаре». Он проводил обширные изыскания и, как мне кажется, взял у исторического Цезаря все понятное нам и сегодня. Экономические отношения он описывает таким образом, что они ясны и без изучения первоисточников...

Эйслер: Я думаю, нам надо быть осторожными, чтобы не стать варварами в эстетике. В таком молодом движении, как рабочее (а оно по сравнению с другими классами исторически молодо), существует громадная опасность проявления нетерпимости в эстетических делах <...>. Такую нетерпимость всегда можно наблюдать в начале исторической деятельности класса, который не слишком хорошо знает, как ему поступать с недавним прошлым. Такую же нетерпимость проявили, увы, и мои друзья по отношению к «Юлию Цезарю». Собственно говоря, они начали с того, что не посчитались с эстетическим началом, которое, в конечном счете, играет в искусстве чертовски важную роль. А было ли там все исторически верно или нет — неважно. Такой глубокий и остроумный замысел, как развенчание диктатора, собиравшегося растоптать Европу, был весьма почетным и сегодня читается это изу-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Идеи Октября освещают планету

Ганс Эйслер: «Истинно историческая личность»

Содержание