дарственная дотация использовалась на такие низменные дела?! Нет, господа, это недопустимо! Пусть же совесть заставит нас смело выразить наше глубокое возмущение всем этим и заклеймить затею ложных революционеров, которые под предлогом возвращения к истокам производят разведки в грязи и в сточных канавах!

*

Эти тошнотворные представления обличают позор роковой деградации, к которой приходят из-за попустительства, выдаваемого за либерализм, из-за распущенности, закамуфлированной под смелость, и из-за небрежных экспериментов. Все являются соучастниками, но никто не виноват, — это великий страх благонамеренных, как говорил Жорж Бернанос. Осмелюсь ли привести вам несколько примеров коллективного отказа от критического чутья? Последнее представляется мне одним из самых неприятных знамений и одной из наиболее постоянных тенденций нашего времени. Неужели нужно думать, что во Франции смешное, перестав убивать, стало поощряться?

Действие происходит в Руайане, где во время пасхи, благоприятное для всевозможных покаяний, происходят фестивали музыкантов-авангардистов.

В том году — в 1969-м — организаторы фестиваля решили, что аудитория должна отказаться от пассивного поведения и принять деятельное участие в культовой церемонии. В один из вечеров нас (я говорю о слушателях) усадили в удобные кресла в зале празднеств. На сцене дирижер во фраке управлял симфоническим оркестром. В зале — примерно восемьсот человек, готовых ко всему, но все же не к тому, что замышлялось. Любезные билетерши с корзинками в руках прошли по рядам и раздали нам... манки: знаете, такие маленькие инструменты, снабженные крошечным «язычком». Приводимые в действие движением руки или вдуванием воздуха, эти аппаратики подражают зову куропатки или перепела и подманивают хорошеньких птичек, которые слетаются, думая, что встретят своих «коллег», затерявшихся где-нибудь на ветке или свернувшихся в поле. Случайно я выбрал воробьиный манок. Со сцены раздавалась музыка, раздирающая слух. Периодически дирижер делал крутой поворот, оборачивался к публике и повелительным движением палочки по своему усмотрению приводил в действие сектор певчих дроздов, батальон перепелов, полк зайцев, армию куропаток или стаи насмешливых воробьев. Оркестр невозмутимо продолжал играть под шквал нашего «кошачьего концерта». Мысленно я обратился к Моцарту, который некогда в «Волшебной флейте» любовно обдумал песни птицелова Папагено. В ужасном гомоне нашего взбесившегося птичника, приводимого в действие волей только случая, я представлял себе реакцию Моцарта. «Облагаемые налогами французы, — сказал бы он, — братья мои, это на подобные-то фарсы расходуются ваши деньги?» О, боже, да! Но подумаем и о том, что многие из присутствовавших получили удовольствие от зтого безобразия: тощие свистки едва пробивались сквозь шквал возгласов «браво». Что касается автора, то, развязный и преисполненный восторга, он провозгласил на следующий день: «Надо быть дерзким, изыскивать новые территории, зондировать молчание, быть может... Однако пока я еще не предлагаю упразднить музыку...» Пока еще нет, но вскоре!

Разве несколько лет тому назад, в Лондоне, не присутствовал я вместе с Самсоном Франсуа, нашим выдающимся пианистом, ныне, увы, скончавшимся, на одном удивительном сеансе в «Wigmore-Hall», который давали два пианиста, сидевшие за двумя немыми клавиатурами? Прослушивание, если смею так сказать, длилось сорок минут. Так вот, нашлось много людей, которые сильно аплодировали! Мои собратья, лондонские критики, были, не могу этого не заметить, смущены. Забыл, господа, привести вам название шедевра, который нам предложили в тот вечер: «Концерт для глухой вдовы»...

Студенческая шутка, вы скажете? Отнюдь нет: эксперимент в стиле тех опытов, которые слепо почитаются, ибо если в прошлом священное право на искания порой могло быть не признано, то ныне при одном слове «искание» весь мир падает на колени. Иногда перед умопомешательством! Но все же падает на колени. Горе тому, кто не поставит коленную чашечку на землю!

Господа, смех — свойство человека. Так, по крайней мере, я думал до последних лет. И признаюсь, что продиктованное хорошими манерами запрещение улыбаться во время шутовских музыкальных манифестаций меня тревожит. Но это так: все воспринимается всерьез, ничто — в шутку. Горе тупицам, у которых увеличена селезенка и разинутый рот готов разразиться хохотом!

Позволите ли привести два примера того, о чем я веду речь?

Однажды вечером, в Theatre National Populaire, во время сеанса авангардистов нам дали прослушать любопытную музыкальную пьесу, построенную на одной единственной ноте, повторявшейся всеми инструментами оркестра на разных уровнях. В соседней ложе два господина разразились смехом. Одна дама негодующе обернулась к ним, приложив палец к губам:

— Да замолчите же! Вы же видите, что автор ищет...

— Я, главным образом, мадам, вижу, что он ничего не находит!

Несчастная пьеса окончилась, ибо все, кроме ада, имеет конец. Мертвое молчание. Дама, призывавшая к молчанию злополучных насмешников, обернулась к соседке и с видом Лавуазье, созерцающего пробирку, наставительно изрекла:

— Это очень значительно... Для этой приятной дамы была водружена важная веха, теперь можно было идти еще дальше по пути абсурда и нелепостей...

Другой пример — во время другого сеанса «авангарда», посвященного произведениям, если осмелюсь так сказать, одного американского новатора. Мы чрезвычайно удивились, увидя на эстраде двух странных главных исполнителей: толстую даму, сидевшую перед блюдом со спагетти и жадно поглощавшую это варево,

очень натурально соскальзывавшее с вилки, и стоявшего справа от нее тромбониста, который при каждом ее глотке издавал на своем инструменте с кулисой звук: «Юумф!» Где мы были, в цирке Медрано? Нет, господа, в Théâtre de la Ville, в переполненном зале, пришедшем в оцепенение от восторга, — на лицах не было не единой улыбки!

Следует спросить себя, не ослабляют ли во многом серьезность отношения к занятиям композицией попустительство и спокойное включение в то, что раньше называлось концертом, балаганных сценок в характере мюзик-холла или кабаре? Позвольте мне, господа, предложить вам иллюстрацию моих опасений.

Мы все слышали разговоры о так называемой алеаторике. Объяснюсь. Некогда, еще в недавнем прошлом, музыкальная пьеса записывалась без малейшей двусмысленности, все было скрупулезно фиксировано, не только ноты, но и нюансы, акценты, темпы. Посадите двух равно искусных пианистов перед одной и той же музыкальной пьесой — за исключением частных различий, обусловленных различиями в эмоциональной природе артистов, они дадут сравнимые толкования.

Желая дать французским телезрителям представление о том, что такое алеаторическая музыка, я пригласил в студию одну превосходную пианистку и композитора, известного в этом роде упражнений. Молодая виртуозка поставила на пюпитр своего рояля гигантский лист картона, усеянный нотными знаками, собранными в маленькие кучки, подобно увядшим листьям.

— Что это такое? — спросил я, глядя на ребус.

— Все очень ясно, — ответило мне прелестное дитя. — Здесь, с левой стороны, вы имеете резервуар нот. Вверху направо — резервуар ритмов. В середине — резервуар форм. Совсем внизу — резервуар агогических и артикуляционных акцентов.

— И вы будете черпать из этих разных резервуаров? — спросил я.

— По усмотрению моей фантазии! — ответила она. — По этим значкам я могу дать вам различные версии одного произведения: вы и не узнаете, что это та же музыка!

— Я этого и опасаюсь, — сказал я. — Но невозможность сопоставить две версии, следующие одна за другой, пробуждает у меня сомнение: кто же в конце концов — композитор или интерпретатор — является автором пьесы? У меня есть все основания думать, что автор — это вы. Мне казалось бы логичным, чтобы вы получили в SACEM* авторские права...

От чего зависит подлинность художественного произведения? До настоящего времени существенным критерием являлась определенная устойчивость авторского текста. Мы все это изменили...

Позвольте мне, господа, сделать последнее отступление, выбрать еще один пример, чтобы дать вам возможность прикоснуться к самой сути обмана, ибо это действительно обман.

Вы знаете, что представляет собой указание автора, объясняющее тем, кто собирается судить о нем, что он хотел сочинить. Эти объяснительные заметки, которые Дебюсси забавно называл необъяснимыми заметками, в течение долгого времени составлялись весьма просто. Моцарт, написав ночью восхитительные фрагменты для «Свадьбы Фигаро», сообщил своей жене: «Я сочинил две маленькие арии в си-бемоль, думаю, что это будет хорошо». В 1911 году Габриель Форе, работая над «Пенелопой», также написал своей жене: «Ты знаешь — я вложил всю мою душу в музыкальное воплощение признания Пенелопы: «Во мне столько любви, которую я еще могу ему дать». И Дебюсси был не менее сдержан, когда письменно говорил о Мелисанде.

Вернемся на Руайанский фестиваль. Перелистывая программу развлечений, зритель, с лучшими намерениями, ищет сведений о музыкальной пьесе, которая будет сыграна в начале программы. И вот что он читает: «Параллакс асимптот непрерывно нарушается действием магнитного поля, созданного силовыми линиями, которые вписываются между координатами bg и ad, кои, в свою очередь, определены тангенциональными функциями основного уравнения, служащего базой произведению».

Другая заметка: «Чтение вдохновившей меня поэмы является источником произведения, о котором идет речь. Чтение двусмысленное, рассеченное порой до такой степени, что от него остаются лишь чистые фонемы. Клавикулы великой поэтической игры я рассматривал как физические и физиологические роды поэмы. В музыкальном плане отношения умножаются: игра и колебание нефиксированного звука (Sprechstimme) и звука, моделированного вертикальными агрегатами («блоки»). Моментами текст становится более различимым, но в то же время завуалированным скачками регистров и зародышем чистого вокала. За минутами ясного произнесения следует афазия этого произнесения. Слова перестанут быть разборчивыми, они будут раскромсаны внезапной невозможностью их изъяснить...»

Здесь, господа, видишь, как возникают, словно в комиксе, силуэты мольеровских врачей, вооруженных клистирами, в остроконечных шляпах на головах, бормочущих заклинания над больными, которых они намереваются исцелить: «Арси, турам, каталамус, сингуларитер» и т. д. А наши «смешные жеманницы», Кате и Мадлон, тоже не далеки от них: «О, о! тут хроматизм...» Согласитесь, господа, что так называемое пояснение, которое я только что прочитал вам, представляет собой смехотворное ухищрение. Оно рассчитано на то, чтобы эпатировать обывателя и сшибать с ног светских дам, которых какой-нибудь научный термин или ссылка на уравнение повергает в школярски почтительное оцепенение. Как бы то ни было, излишне говорить, что способ зажигать фонарь, погружая всех во мрак, — абсолютно комичен. Пусть не требуют от нас всерьез слушать произведение, которое могло внушить автору комментарии слабоумного!

_________

* SACEM — Société des Acteurs, Compositeurs et Editeurs de Musique — Общество актеров, композиторов и нотоиздателей Франции.