Выпуск № 10 (467) | 1977 - страница 24

великолепно знал этих композиторов, охотно и с любовью играл их произведения. Такие явные пристрастия не могли не сказаться и на симпатиях учеников.

Борис Борисович писал немного (сказывалась его жесточайшая — до болезненности-требовательность к своей музыке). Но все, что им написано — от детских фортепианных пьес до Симфониетты и симфонической сюиты «Детям» (последнего сочинения композитора), — отмечено печатью большого таланта, безукоризненным вкусом, стройностью формы, изяществом мелодических линий. И еще одно качество ясно «прочитывается» в его музыке (даже теми, кто непосредственно с Борисом Борисовичем не общался) — это доброта. Можно с уверенностью сказать, что человеческий и музыкантский облики органично сливались в нем, составляя нерасторжимое целое. И эта — этическая сторона его личности оказывала на учеников не менее сильное воздействие.

Курс инструментовки мне посчастливилось проходить в классе Алексея Федоровича Козловского. Блестящий знаток оркестра, много и успешно творивший в жанре симфонической музыки, Алексей Федорович в своей работе с нами не пользовался обычной методикой. Его занятия, как правило не ограниченные ни тематикой, ни временем (мы занимались у Алексея Федоровича дома), носили довольно свободный характер. Задания, которые мы приносили, служили своеобразной «затравкой» для разговора о самых различных вещах, нередко выходящих за рамки собственно инструментовки. Всегда под рукой оказывалась нужная партитура из обширнейшей библиотеки хозяина дома. Именно он познакомил нас со многими авторами, чья музыка в начале 50-х годов еще широко не звучала на концертных эстрадах, — с импрессионистами, Вагнером, Р. Штраусом, Стравинским, ведь их партитуры, имеющиеся сейчас у каждого из нас, были тогда нотографической редкостью. И эта великолепная музыка нашла в лице Алексея Федоровича не только почитателя, но и тонкого интерпретатора; напомню, что протяжении многих лет он стоял во главе Симфонического оркестра Узбекской филармонии ².

Десять лет я работал в этом оркестре (я окончил консерваторию и как скрипач) и нередко на уроках Алексея Федоровича знакомился «визуально» и за фортепиано с теми сочинениями, которые несколькими часами ранее звучали на репетиции.

Большой знаток узбекской народной музыки, пользовавшийся в своем творчестве только собственными (!) фольклорными записями, Алексей Федорович и ученикам старался передать любовь к народному мелосу. Не без его влияния возник у меня замысел первого оркестрового сочинения, основанного на узбекском фольклорном материале, — Концертной сюиты для скрипки и оркестра, исполненной впоследствии под управлением А. Ф. Козловского. Сочинение это вызвало после премьеры полярно противоположные мнения, и по прошествии многих лет я склонен согласиться с теми, кто критично отозвался об этой, в общем «благополучной» партитуре, где народно-песенный материал был использован без глубокого проникновения в его сущность, лишь как некий экзотический повод для создания оркестровых «красот». Однако опыт обращения к национальному мелосу, который во многом заставил меня пересмотреть свое отношение к фольклору, был очень полезен. В этом плане большое воздействие оказали на меня партитуры самого Козловского — одного из основоположников симфонической музыки Узбекистана. Такие его сочинения, как «Тановар», «Лола», «У соленых озер», стали «настольной книгой», своеобразным «справочником по инструментовке» для всех, соприкасающихся с национальной культурой. Именно в партитурах А. Ф. Козловского впервые достигнуто и до сего времени сохраняет свою действенность органическое единство национально определенного материала и его оркестрового воплощения.

Мои послеконсерваторские годы прошли «под знаком» общения с замечательным педагогом и музыкантом Юрием Александровичем Фортунатовым. С 1958 года, когда в Ташкенте я впервые услышал Юрия Александровича, я не перестаю восхищаться не столько даже его эрудицией, сколько жаждой — не могу найти более подходящего слова — передать свои знания другим. Мне не приходилось встречать более щедрого на отдачу человека. Все, кто хоть раз побывал «при Фортунатове» на творческом семинаре в Иванове, навсегда запомнят ту насыщенную музыкой атмосферу, которая царила там благодаря Юрию Александровичу. Его беседы об искусстве, кроме чисто технологиче-

_________

² В памяти многих остались превосходные исполнения Козловским «Послеполуденного отдыха фавна» Дебюсси, «Дон-Жуана» Р. Штрауса, «Матушки гусыни» Равеля, симфоний Рахманинова и Скрябина, партитур Вагнера...

ских сведений, несли в себе такой заряд эмоциональности, какой в наш «рациональный век» мало кто может себе позволить без риска быть обвиненным в излишней чувствительности. Слушая Фортунатова, ты готов полюбить музыку, еще не зная ее, а прослушав, удивляешься столь глубокому проникновению в дух и плоть сочинения. В этом отношении совершенно поразительны фортунатовские «аннотации» ряда произведений и советской, и зарубежной музыки (например, ораторий Онеггера, «Триумфов» Орфа, хоровых циклов В. Тормиса, Детской симфонии П. Ривилиса). Думаю, в частности, что именно впечатления от глубокого разбора старинных форм инструментальной музыки, критический анализ таких сочинений, как концерты для оркестра Бартока и Хиндемита, натолкнули меня на мысль попробовать свои силы в этом жанре.

Во время моих редких наездов в Москву мне удается иногда попасть на консерваторские лекции Фортунатова по истории оркестровки. И можно только сожалеть о том, что они являются достоянием лишь сравнительно небольшой группы «счастливчиков».

Зная, что существуют стенограммы эти лекций, позволю себе высказать предложение: опубликовать их, что будет существенным подспорьем для всех преподающих и изучающих инструментовку.

*

Ловлю себя на мысли, что только теперь, в работе над этими беглыми заметками, я впервые попытался для самого себя сформулировать то, что до сих пор жило во мне, так сказать, подсознательно. Б. Б. Надеждину я обязан в первую очередь безграничным уважением к классике и — шире — к музыке как важнейшему и единственному делу жизни вообще. А. Ф. Козловский помог мне приобщиться к узбекской культуре, которая увлекает меня все больше и больше. (Так, многие из работ последних лет связаны именно с поисками в этой области.) И, наконец, Ю. А. Фортунатов ориентировал меня во многих тенденциях современного искусства. Именно на «стыке» всех этих линий мне и представляются перспективы будущей творческой работы.

Свидетельствуют современники

АНТОНИНА НЕЖДАНОВА

(1873–1950)

«Десятилетний юбилей А. В. Неждановой был отпразднован 25 сентября в Московском Большом театре. Талантливая артистка выступила в "Травиате", в продолжение всего спектакля ее чествовали как подлинную любимицу публики и товарищей-артистов <...> О своей музыкальной карьере артистка рассказывает следующее: "Сама я музыкой всегда очень увлекалась. Голос проявился у меня еще в гимназии, и я пела в хоре и даже управляла общею молитвой, давая тон и дирижируя <...> Над партиями я работаю много и детально. Публика и не подозревает, быть может, что раньше чем выступить публично, я обдумываю буквально каждую фразу и стараюсь добиться полного соответствия музыки и сценической передачи. В некоторых партиях мне помогала советами и указаниями М. Н. Ермолова <...>"».

«Разные известия»

«Русская музыкальная газета», 1912, № 41

15 января 1912 года. Камерный концерт РМО, совместное выступление А. Неждановой и Ванды Ландовской. 1912 год. А. Нежданова выступает в Париже в опере Верди «Риголетто» вместе с Энрико Карузо и Титто Руффо.

«<...> Парижские газеты писали: "Г-жа Нежданова в роли Джильды решительно заслуживает удивления. Ее голос, чистый и подвижный, выработанно-гибкий, обладает легкостью, необходимой для жемчужных переливов и рискованных пассажей. Но особенно важно то, что поет она и играет свою роль

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Свидетельствуют современники

Содержание