Выпуск № 6 (463) | 1977 - страница 39

Алексей — E. Кибкало, Зиночка — М. Звездина

регрузки» настолько привлекают Прокофьева, что он ищет возможности включить в действие именно такую, психологически «перенапряженную» сцену.

«Война и мир» — смерть Андрея Болконскогo со «странным» хором, поющим бескойное «пити-пити-пити», и это неожиданное восклицание Андрея — «бум!», и вальс, своей нежностью подчеркивающий ужас бреда, и снова — «пити-пити-пити... бум!»...

«Семен Котко» — сцена пожара, где сплетены воедино и ужас погорельцев, и смятение села перед варварами, захватившими его, и крики потерявшей рассудок женщины («Нет, то не Василек, нет, то не Василек, нет, то не Василек!»), и безумствующий оркестр...

Финал оперы «Огненный ангел» — вопли обезумевших, мечущихся по монастырю монахинь, и выкрики настоятельницы, и надо всем этим, как роковой столб, basso ostinato настоятеля. Воистину симфония безумства!..

В «Любви к трем апельсинам» — такого же типа сцена игры мага Челия и Фаты Морганы в карты на жизнь героев, когда чертенята (басы!) тянут свое «и-и-и-и...». А сцена рулетки в «Игроке»!

И, наконец, «Повесть о настоящем человеке» — картина «Бред Алексея». Алексею, мечущемуся в послеоперационном бреду, представляются и врач Василий Васильевич с его категорическим и угрожающим: «По-о-ня-ял?», и Мать, которая бормочет материнское и такое теперь страшное: «Ноги, ноги береги, Алеша! Не студись, не промочи, Алеша, ноги». Здесь Ольга, с которой Алексей бежит (!), и сразу злая мысль: «Не отталкиваешь, не отворачиваешься, великодушно хочешь принести себя в жертву, улыбаешься мне сквозь слезы... Нет, нет, нет, не надо, не надо». А потом неожиданно слабый Алексей, слабый, как ребенок: «Девушка моя, красивая моя, не надо, желанная, светлая, чистая, как ромашка в утренней росе»...

Это нагромождение несовместимых эмоций, этот парад контрастов — одна из самых «прокофьевских» страниц «Повести».

М. А. Мендельсон-Прокофьева рассказывала, что Сергей Сергеевич многое менял, многое искал в уже законченном произведении и постоянно находил места для доделок или перемен. Партитура сохранила следы этой работы. Рядом с очень ясным построением «сцена — песня — сцена» попадаются и достаточно неожиданная «ария Деда» (неожиданная потому, что других подобных «вставных» арий в опере нет), и такие, мне кажется, инородные для оперы ансамбли, как «Всякий на свете-то женится. Не всякому женитьба удавается», и совсем непонятно откуда пришедшая «Баркарола»! Этот странный набор жанровых приемов как нельзя более ярко свидетельствует о мятежном поиске, художника,

который не удовлетворяется традиционными дорогами, а находит новые решения — в песне, вокализе, речитативе, сцене.

...Алексей, обессилевший от долгого пути по лесу, слышит голоса. В лесу, где хозяйничают немцы, ему, безногому, остается одно — взвести курок и ждать. Но оказывается, что это двое деревенских мальчишек пришли в лес за хворостом. Один из них убегает в деревню за взрослыми, другой, Серёнька, остается с Алексеем.

В мировой оперной литературе немало образов мальчиков: Паж у Верди в «Бале-маскараде» (сопрано), Керубино у Моцарта в «Свадьбе Фигаро» (меццо-сопрано), Ваня в «Иване Сусанине» (контральто). Прокофьев понимал, что появление на сцене мальчика, поющего женским голосом, было бы в его произведении диссонирующей неестественностью. Поэтому композитор не ввел сюда арию, а оставил монолог, где персонаж говорит на фоне оркестра без специального интонирования, только «укладывая» текст на оркестровую фразу определенной длительности. Подобная мелодекламация давала возможность свободного выбора исполнителя. Мальчик, обыкновенный мальчишка должен был играть этого деревенского Серёньку.

Мы начали искать нашего Серёньку среди участников детского хора ГАБТа. Позвали ребят, дали им текст, предложили прочесть вслух, потом прочесть наизусть, потом прочесть, разбивши на периоды из нескольких фраз с паузами, и, наконец, с музыкой. Один мальчик особенно нам понравился. Делая все, что ему было предложено, он наполнял рассказ Серёньки особым, мальчишеским колоритом. Рассказывая о том, как фрицы сожгли деревню и повесили отца, он не плакал, — нет, он рассказывал как бы нехотя, как будто стесняясь незнакомого собеседника, как будто мужская гордость не позволяла ему сразу признаться в своих чувствах... Его голосок, мальчишеский, ломающийся, то писклявый, то вдруг басовитый, вносил дополнительный драматизм в этот и без того страшный рассказ. Впоследствии, на спектаклях монолог Серёньки всегда слушался залом с затаенным дыханием, и мы еще раз убедились в тонкости интуиции Прокофьева, отказавшегося здесь от обычных оперных приемов...

И вот перед режиссером — сложнейшая партитура, в которой традиционные оперные жанры соседствуют с песней и перемежаются внезапно возникающими оркестровыми антрактами, где рядом с бытовыми (бабка Василиса, например) или, во всяком случае, вполне реалистическими сценами («Приближение самолета») возникают сцены ораториальные («Фронт»).

Теперь режиссер должен выстроить этот материал. Пять линеек и несколько начертанных на них нот выражают музыкальную мысль только в том случае, когда перед ними стоят ключ и ключевые знаки. Режиссер, работая над спектаклем, тоже должен выставить свой «ключ». Найти звено, взявшись за которое можно будет вытянуть слаженную драматургическую цепь, где каждая часть плотно пригнана к соседней. Искать это звено надо, конечно, в партитуре. Но где именно?

...Умирающего от утомления и истощения Алексея нашли деревенские детишки; колхозники, позванные ими, подобрали летчика и понесли к землянкам. После напряженных сцен блужданий раненого по лесу, где кульминацией является встреча Алексея с детьми и крестьянами, начинается следующий этап действия, куда входят эпизоды «ожидание помощи» (Песня для трио), «бабкина жертва» («Приход бабки Василисы»), приезд Андрея и встреча с ним Алексея. Все эти эпизоды составляют один большой драматургический кусок — «спасение». Между «блужданием» и «спасением» эпизод переноса Алексея в землянку является связующим, поэтому и песня, которую поют колхозники, везущие Алексея на салазках — «Вырос в Плавнях дубок молодой», не занимает в опере драматургически значительного места. Скажем больше: если думать о купюрах, то проще всего было бы выкинуть как раз этот малозначительный эпизод. В таком случае понадобилась бы некая «прокладка» между двумя большими драматургическими кусками. Прокладка, функцию которой иногда исполняют оркестровые антракты. Выходит, эта песня — не более, как своеобразный антракт, только спетый хором. Все вроде верно. Но сама песня!

Вырос в Плавнях дубок молодой,
Крепкий дубок, кудрявый.
Но однажды, порой грозовой,
Он молнией был опален.
Ах ты, дубок наш зеленый,
Хмурый стоишь, опаленный.
Вся почернела вершина кудрявая.
Где твоя краса?
Только не сломила
Молния всей силы.
Вскоре ожил милый.
Ожил наш дубок.
Хоть и опален он,
Молод и силен он,
Молод и силен он,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Алексей — E. Кибкало, Зиночка — М. Звездина

Содержание