няет это включением в обряды гадания и масленичных празднеств мотивов не только зимнего, но и других времен года. Вот почему типичная, например, для подблюдных песен интонация в объеме большой тернии с субквартой встречается и в зимних, и в купальских, и в жатвенных. Хочется выделить, кроме того, принципиально новую идею относительно ритуально-хореографического исполнения некоторых масленичных песен, принадлежащих центральному, изначальному пласту данной обрядности (встреча и проводы масленицы).

Материалом исследования следующих глав стали важнейшие музыкально-поэтические жанры весенней обрядности: веснянки, волочебные, юрьевские, качельные, семицкие, троицкие, купальские. В этих разделах книги Земцовский не обходит молчанием некоторые дискуссионные или мало разработанные вопросы фольклористики. Он пишет, например, о необходимости комплексного изучения мелоса веснянок, включая сюда и манеру интонирования как важнейший ингредиент выразительности. В связи с этим автор подробно останавливается на способах исполнения веснянок и указывает на семантические и функциональные особенности весенних напевов-формул. Интересна также мысль об антифонном исполнении весенних песен, находящая практическое подтверждение, в частности, в украинском фольклоре. (Нам, например, неоднократно приходилось наблюдать в Сумской области такое диалогическое пение петровских песен.)

Отводя много места музыковедческому анализу веснянок, Земцовский еще раз подтверждает свой вывод о существовании сквозных мотивов в обрядово-календарной песенности. Благодаря такому подходу ему удается сформулировать идею полифункциональности фольклорной формы и, вместе с тем, полиморфности одной и той же ее функции. Земцовский убежден, например, что «призывный смысл в календаре могут выражать не только ЛФ в квартовом трихорде с терцовой каденцией, но и мелодии, основанные на других ЛФ, с иными кадансами» (с. 87). Такая точка зрения, несомненно, расширяет прежние представления о семантике календарного фольклорного пласта.

Итогом обзора мелодики веснянок служит анализ песни «Просо», существующей у всех славянских народов во многих вариантах и потому позволяющей показать, как по-разному может выражаться одно и то же содержание, реализовываться одна и та же обрядово-семантическая функция. Анализ «Проса» перерастает в самостоятельный научный очерк (см. с. 101–110), в котором детально исследованы вопросы функционирования и календарной приуроченности песни, ее разнообразные мелодические типы, проведены междужанровые типологические связи и выявлены межэтнические сходства.

В главе, посвященной семицким и купальским песням, хочется выделить блестящую технику микрометрического анализа, применяемую автором в тех случаях, когда в мелодиях отсутствует четкая, определенно выраженная повторность РФ. Это позволяет выяснить метрическую природу сложных, свободно текущих напевов и приблизиться к изучению «реальной динамики мелодических форм» (с. 127).

Изложение теории календарной песенности Земцовский завершает рассмотрением жатвенных. Прослеживая их многочисленные мелодические, ритмо-интонационные, ладовые совпадения и соответствия с календарными песнями иных жанров, автор наглядно показывает, как формировался общий музыкальный словарь древнерусской песенности, тесно связанной с песенностью других европейских народов. Наиболее полно этот словарь представлен как раз в жатвенных, являющихся, по меткому выражению исследователя, «апофеозом» всего аграрно-календарного цикла, ибо жатва — тот центр, куда издавна устремлялись помыслы земледельца.

В Заключении и Послесловии автор намечает перспективы дальнейшей работы по изучению обрядового фольклора.

Мы убеждены, что «Мелодика календарных песен» — не последний труд Земцовского в области комплексного и типологического изучения календарного мелоса. И те идеи, которые, быть может, не нашли широкого отражения в настоящей книге, надо надеяться, будут развиты в его последующих работах.

Примечательно, что, идя своим путем в исследовании народной песни, автор в то же время опирается на очень широкий круг источников: список использованной литературы насчитывает более 1000 наименований на разных языках. Он привлекает почти весь доступный нотный материал, как уже опубликованный, так и свежие записи, полученные от корреспондентов-фольклористов из разных районов страны. Как известно, Земцовский в течение многих лет сам ведет большую работу по собиранию и популяризации русского музыкального фольклора, и личные наблюдения над живым бытованием народной песни пронизывают буквально всю работу.

Возможно, выводы автора будут восприняты по-разному: одни найдут в них поддержку своим взглядам и наблюдениям; другие будут оспаривать предложенную концепцию. Но как бы ни оценивать книгу, неоспоримо одно: в советской музыкальной фольклористике сделан решительный шаг к достижению новых научных рубежей.

М. Лобанова

УРОК КРИТИКИ

Роберт Шуман. О музыке и музыкантах. Собрание статей в двух томах, т. 1. Сост., текстологическая ред., вступ. статья и коммент. Д. В. Житомирского. М., «Музыка», 1975. Тир. 8000 экз., 407 с.

Читая и сравнивая два издания статей Шумана — маленький сборник «Избранные статьи о музыке» (1956) и недавно вышедший в свет первый том собрания статей «О музыке и музыкантах», поражаешься их различию. Его можно было бы объяснить чрезвычайно просто: целями, назначением книг и отсюда — отбором материала. Но парадоксально, что вследствие этого отбора маленький сборник «Избранных статей» оказался намного академичнее, чем несравненно более солидное, потребовавшее огромной исследовательской работы, так сказать, каноническое собрание статей «О музыке и музыкантах» (в его основе сборник, составленный самим Шуманом). Академичность «Избранных статей» определяется классичностью представленных в них имен: Бетховен, Шуберт, Шопен, Берлиоз и т. д. Конечно, осталась полемика, борьба с филистерской посредственностью, но хрестоматийность сдерживала пылкий задор критика, вводила его в рамки «тематических разделов» и даже несколько заслоняла образ Шумана-бюндлера. Сборник «О музыке и музыкантах», напротив, воссоздает картину борьбы идей и вкусов во всех ее подробностях; полнота издания, небоязнь настойчивых повторов, возвращение к ключевым мыслям утверждают их жизненную истинность, позволяют ощутить крейслеровское, романтическое в Шумане. Первое, «маленькое» издание было безусловно необходимо, но недостаточно. Второе, полное, — действительно критика, как ее понимал и чувствовал Шуман.

Личностное в критике, как и во всем творчестве Шумана, многомерно и всеохватно. Полнота и даже переполненность личности великого музыканта побуждает довести каждую ее грань до законченности, самостоятельности; личность распадается на двойников, личность — это множество людей, голосов, лиц, их диалог, спор (отсюда многоголосие в тексте), мерцание «я» и «не я».

Подобная завершенность граней соприкасается с романтическим утверждением пестроты мира, его «асистемности». «Черт возьми, разве Земля — гладкая поверхность? И разве нет на ней Альп, рек и различных людей? И разве жизнь — система? И разве она не состоит из отдельных полуразорванных листков, покрытых детскими каракулями, юношескими профилями, рухнувшими надгробиями, цензурными пробелами судьбы?» (с. 102).

Иногда статьи Шумана — набор фрагментов в духе Гофмана. Часто на виду лишь часть текста, лишь один его пласт — об остальном нужно догадаться. Излюбленные Шуманом афоризмы дразнят, намекают своей странностью на глубоко таящуюся в них целостность. Таковы же и требования к искусству: утаивая — открывать. «Для того, чтобы музыкальное произведение меня удовлетворило, я требую от него чувства, подобного тому, которое я испытываю при входе в новый большой чужой дом с великолепными статуями в вестибюле — все невиданное и в то же время знакомое и словно давно предчувствованное» (с. 75).

Критика в представлении Шумана — это не только внутренний спор, она — неформальный диалог с другой личностью, стремление узнать все о том, с кем вступаешь в диалог. «...Я с некоторой робостью высказываюсь о тех произведениях, предшественники которых мне не известны. Мне всегда хочется что-нибудь узнать о школе композитора, о его юношеских взглядах, о том, что служило ему примером, даже о его привычках и житейских обстоятельствах — словом, о человеке и художнике в целом, каковыми он до того себя показал» (с. 132). Притом для Шумана личность едина в потаенно-внутреннем и в воплотившемся; как говорит Флорестан, «не люблю я тех, чья жизнь не созвучна их творениям».

Письма самого Шумана не менее личностны, чем его сочинения, но и не более личностны, чем его статьи. Недаром в статьях много перекличек, даже совпадений с письмами. Сравним: «Среди всех осенних праздников и иных небесных радостей то и дело глядит [на меня] некая ангельская головка, которая волосами своими напоминает очень хорошо знакомую Клару» (из письма к Кларе Вик от 28 августа 1835 года); «Что ни говори, но среди всех наших задушевных музыкальных праздников всегда нет-нет да и выглянет чья-то ангельская головка, которая — вплоть до лукавой ямочки на подбородке — уж очень похожа на личико некоей Клары» («О музыке и музыкантах», с. 216).

Диалог в статьях Шумана — продолжение реального диалога, и наоборот. Критика не отграничена от творчества, она сама является творчеством. Рецензии Шумана живут собственной жизнью, в них действуют маски, персонажи, своим существованием отрицающие разграниченность жизни и искусства (ибо кто же, наконец, сами бюндлеры — маски, лики, символы, живые лица?..).

Повествование обрастает столь яркими подробностями, что словно бы само становится реальностью, детали материализуют описание: «Концерт Пиксиса... был в руках Клары букетом цветущих апельсиновых веток. Мад. Ф., державшая розу, сказала д-ру X., что Клара делает в герцовских вариациях слишком много украшений, которых там и в помине нет. «Не так уж важно, — отвечал тот, — получает ли кокетка одним цветком больше или меньше», — и при этом пристально посмотрел на мад. Ф., которая вся утопала в искусственных цветах». («Реминисценция последних концертов Клары Вик в Лейпциге», с. 74–75.)

Материален и враг: бездарность, серость, банальность. Чтобы справиться с ним, его надо увидеть воплощенным в определенном лице (в порхающем Герце, к примеру) или, по крайней мере, снабженным легко опозна-

_________

¹ Роберт Шуман. Письма, т. 1. М., 1970, с. 244.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Лобанова

УРОК КРИТИКИ

Содержание